Двое и «Пуля» - Галина Валентиновна Чередий
Рваный вздох вырвался у Лав стоило мне легко-легко коснуться ее шеи. Она тут же одеревенела буквально, затаила дыхание. Но я руку не убрал, наоборот чуть-чуть усилил нажим указательным и большим пальцем, прощупывая мышцы ниже затылка.
— А школа? — спросил тихо.
— Ч… что? — необходимость ответить мне заставила Лав и вдохнуть и окаменевшие тонкие жгуты самую малость расслабились под моими пальцами.
— В школе ты как училась спрашиваю.
— Никак. Отец не пускал.
Вот ведь скот!
— Почему?
— Говорил, что читать-писать-считать и сама должна научиться, если не совсем дура. А если дура, то и на хрен оно мне не надо, а в школе только всякой бесполезной фигни нахватаюсь. Ну я и правда научилась. — в голоса Лав послышалась легкая гордость собой, она шевельнулась, а я рискнул усилить прикосновение пальцев и расширить зону воздействия, проходясь до лопаток и возвращаясь опять к затылку.
Девушка опять напряглась, но спустя пару медленных повторов выдохнула. Но рассказ не продолжила, так что я сам спросил.
— Что дальше?
— В смысле?
— В смысле что было в твоей жизни между тем, как вы с друзьями повзрослели и перестали маяться ерундой и нашей встречей.
— Встречей! — снова фыркнула она насмешливо и даже заерзала, уже заметно расслабляясь, но совсем ненадолго. — Да ничего особенного не было. Отец стал учить меня летать, лупил, само собой, по-черному за каждую коцку на обшивке. Год где-то летал со мной штурманом, а потом отправлял уже одну. Ну а потом вся эта байда случилась, его убили, а я, решив сбежать с Рагунди, нарвалась на тебя.
— Лав! — с упреком произнес я и провел с нажимом ладонью от шеи и до ее ягодиц.
С воплем она рванулась и попыталась откатиться, но я надавил на ее поясницу, удержав.
— Пусти! Какого ты…
— Лав, кончай дергаться! — рыкнул я, обрывая ее визг. — У нас договор. Ты рассказываешь мне все.
Она потрепыхалась еще, дыша опять, как после серьезного забега, потом затряслась мелко-мелко. Я убрал руку с ее поясницы и стал просто проводить ладонью от ее макушки до середины спины, поглаживая как ребенка. Лав обмякла как-то вся, как тогда в коридоре, дыхание ее замедлялось и постепенно стало таким тихим, что мне пришлось напрягать слух, чтобы его услышать. Потому прямо вздрогнул, когда она произнесла каким-то чужим, неживым голосом.
— Он меня отдал… Отец. Он проигрался в карты и отдал меня…На сутки чужому мужику. Сказал — только не калечь. И ушел.
Я ожидал чего-то в этом роде… Я догадывался… Я готовился… Я ни хрена, мать его, не готов оказался!
Слова Лав врезались в мою голову, в мою грудь, в мой желудок, они крушили мои кости, плоть и что-то еще, глубже, больнее. И мир вокруг стал багровым.
25)
25)
Лежать было как-то непривычно твердо и ровно, хоть и тепло. Поерзав, резко перевернулась с бока на спину, осознав, что не в своем любимом пилотском кресле спала. Глаза никак открываться не хотели, будто ресницы просто склеились. Пришлось тереть руками, но даже открыв, я сходу не видела четко, зато отчетливо и полностью вспомнила все, что было перед тем, как я уснула.
Я все рассказала Киану.
Нет. Не так. Я ВСЕ-ВСЕ ему зачем-то рассказала. Ну, то есть зачем понятно. Мы заключили дурацкий договор по моей же инициативе. И следуя ему я все и выложила. Хотя, на “выложила” это было ни черта не похоже. Скорее уж — выблевала, исторгла из себя и по ощущениям в процессе — прямо-таки из всех пор организма.
Как только смогла вслух произнести, сказать о первом разе тут полило из меня, хлынуло, полезло. Я ведь никогда и никому, ни с кем не говорила об этом. Да, сплетни то на Рагунди грязные ходили, такого не утаишь. И кое-кто даже жалеть меня пытался, но чаще с наслаждением меня тыкали в это дерьмо, говорили гадости и в спину и в лицо, обзывали по всякому, а то и подробности смаковали. Даже вон бывший друг детства. Но я сама никогда и ни с кем не говорила об этом. Сбегала и от бессмысленной жалости и от оскорблений, не могла просто. А тут смогла. Начала и оно уже само.
А Киан слушал. Слушал и молчал, дышал очень медленно, будто контролируя каждый вдох-выдох и как заведенный гладил меня. Равномерно, плавно, не меняя нажима или скорости, будто не человек вовсе - робот. От макушки вдоль спины до поясницы. И снова, снова, снова, снова. Я ему все в подробностях, давясь рыданиями, морщась от мерзкого вкуса слов, сбиваясь и сваливая все в одну кучу. И про то, что отец отдал меня и что со мной делали. Как трогали, куда лезли, что говорили.
И о том, как однажды отец запер меня совсем мелкую, даже не помню сколько мне было, но вскрывать замки тогда еще не умела, вот и сидела трое суток, кажется, пока он был в загуле.
Снова о том, второй раз волок за волосы и я уже знала куда и зачем. Умоляла, цеплялась за все по пути, а он только бесился и орал, что какого кочевряжусь, не целка уже, не убудет и не сотрется. О том, как папаша бил за что-то и просто так. О том, что чуть не прирезал за то, что сам бухой просадил все заработанные за рейс бабки, а проспавшись решил, что это я их умыкнула. А еще о том, как завидовала нашим соседям, Амине и Фелану. У них было аж четверо детей, жили они на нашем же нижнем уровне, так же бедно, но никогда никто
