Двое и «Пуля» - Галина Валентиновна Чередий

смуглое скуластое лицо Яноро, изрядно поддавшего в баре во время увольнительной, всплыло в памяти и то, как так и пыхали отблески в его вурдовских зеньках во время рассказа о том, что это могло бы быть таким счастьем — оказаться привязанным. “Избранным женщиной” — вот как он это называл и сокрушался, что ему такого не видать, потому что среди своих он слабак, а женщин у них мало, потому и подался к воякам в найм. — Стать привязанным к кому-то, как пес на цепи. Причем пожизненно. Не, может та аномалия поменяла не только женщин и мужиков-вурдов и они на это совсем по-другому смотрят. Ведь благодаря этим фишкам с переключением и привязкой они же все же выжили и навели порядок в том аду на корабле. Вернулись, считай, от состояния бешеных зверей, бездумно убивающих и пожирающих друг друга, опять к разуму. Инстинкт собственного, сугубо личного выживания любой ценой против инстинкта размножения, продления рода, по сути. Может эта самая эволюция и знала, что делала… если так можно сказать вообще.

— Киан. — неожиданно прервал мои воспоминания вперемешку с рассуждениями тихий голос Лав.

— А?

— Ты хочешь сказать, что раз я эта самая… тессианка, да? Значит, я тоже делаю вот ту штуку, когда пугаюсь? Заставляю… хотеть? — выражение недоверия на ее лице сменилось замешательством, которое, как мне почудилось, быстро катилось к панике.

— Так и есть.

— Это точно?

— Насчет твоего происхождения можешь еще раз уточнить у дока, если мне не веришь. А что касается второго… заставляешь, да. Проверено лично.

Она резко, со свистом вдохнула, уставилась на меня как-то диковато, но через несколько минут смогла-таки справиться с собой.

— Ты поэтому меня вырубил и унес? — спросила хрипло, но вполне спокойно.

— Да.

— Выходит, чем сильнее я боюсь, тем больше…

Лав развернулась и соскочила с кресла так стремительно, что я весь подобрался, готовясь к чему угодно. Что она орать и отрицать все начнет, в истерике забьется, с корабля прочь ломанется, меня гнать станет. Но девушка торопливо прошла к санузлу и заперлась там. Прошло десять минут, двадцать, я тихонько подошел и прислушался. Мелькнула мысль — а вдруг она что-то с собой сделала с горя, пока тут мнусь и уже собрался дверь выломать, но тут замок щелкнул.

Очень бледная и какая-то сильно осунувшаяся, хотя куда уж дальше, Лав вышла из санузла и уставилась на меня с какой-то прямо пугающей решимостью. Уголки рта ее горестно опустились, вокруг глаз залегли темные круги, но сами глаза были воспаленно-сухими.

— Помнишь, ты мне в ресторане говорил “ неужели нельзя захотеть кому-то помочь”?  — я кивнул и не стал ей напоминать, что тогда речь шла немного о другом. — Я прошу тебя о помощи, Киан. Научи меня перестать бояться мужчин.

Чего-о-о?! Вот это здрасти, приехали.

21)

21)

Весь рассказ Киана о тессианах я практически пропустила мимо ушей, напряженно ожидая, когда же начнется обо мне. И единственное, что осело изначально в сознании — я сама во всем виновата. Родилась сразу вот такой — виноватой во всем самом худшем, что со мной случилось. Накрыло импульсом заорать, что не может такого быть, что дичь это все, не должно так быть, это несправедливо! Остро захотелось потребовать, чтобы Киан заткнулся и убрался к чертовой матери. Вот за что он так со мной? Что я ему сделала? Почему? У меня же до этого его проклятого рассказа была надежда. На то, что вот они, новая жизнь и свобода рядом. Что сейчас освоюсь, разберусь как-чего и что-почем и заживу, за-жи-ву-у-у. Буду летать куда захочу, увижу столько всего, узнаю уйму нового, может даже великую тайну, которых во Вселенной полным-полно, раскрою. А что, теперь то я все смогу, кто меня теперь остановит?

А тут вот это все… Жить расхотелось, совсем. Какой смысл жить, если ты сама по факту своего рождения во всем дерьме и виновата и никак этого не изменить? Если способность провоцировать это самое дерьмо буквально вшита в мое ДНК или как там это правильно называется. Пофиг как, главное — вшито ведь.

Сразу вспомнилось то, что вспоминать отказывалась, упорно стирала в памяти, потому что сразу всю скручивало, тянуло изнутри…

Пьяный отец волочет меня куда-то, бормоча невнятно  про то, что “все равно таскаешься, оприходуют, а так хоть польза будет”. Я ничего еще не понимаю, но хорошего не жду, не бывает от отца хорошего, но это обычно и привычно, перетерпеть и он отстанет. Отец толкает дверь и заволакивает меня в большую комнату, где гремит музыка, громко говорят и смеются, а воздух вонючий, сизо-непрозрачный от дыма, и сквозь эту пелену люди в комнате кажутся уродливыми монстрами. Отец сильно толкает меня в спину, прямо к огромному бородатому мужику, а я оглядываюсь, ничего еще не понимая. Бородатый сидит развалившись в кресле, щуриться от дыма своей сигары и презрительно кривиться, оглядывая меня с брезгливым пренебрежением, а потом отрицательно качает головой. Я ему не нравлюсь.

И в тот момент он не смотрел на меня ТАК. А потом… я не помню слов, я их забыла, помню только, что внезапно поняла. Поняла зачем меня привел сюда отец и свой ужас от этого понимания. И взгляд мерзкого бородача меняется, становиться ТАКИМ, тем самым, которого я боюсь до смерти с того момента. И еще я вспомнила, что чем сильнее я билась, проваливаясь в липкую панику, тем более безумным становился бородач. Зловонно часто дышал, шептал что-то мерзко-приторно. Не бил, не был жесток и груб, но от этого легче-то не было. И потом… потом тоже так же было. Каждый раз, до тех пор, пока я не вскрыла вены и не приставила к своему горлу свою выкидуху, проорав отцу, что сдохну, но больше никогда не позволю ему отдать меня кому-то… И он избил меня, сильно, но больше ни к кому не таскал.

А теперь выходит, что дело во мне, я сама все провоцировала тогда и буду делать это дальше, всегда, замкнутый круг. Я боюсь и превращаю мужчин вокруг в похотливых мерзких монстров, которые заставят меня бояться еще сильнее. Вот и зачем тогда так жить? Я не хочу. Не хочу!

Умереть показалось выходом. Единственно возможным.  Но ненадолго. Неправильно