Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
Бальдр полусидел-полулежал, пытаясь вырвать из плеча стрелу. Его красная, очень красная кровь стекала на жесткую траву. Призраки, толпившиеся вокруг – все эти асы, и ваны, и даже отвратительные карлы Мотсогнира – жадно набросились на кровь, слизывали ее с земли, с травинок, и от каждой капли их бледная мертвая плоть наливалась все большей силой и реальностью.
Андрас обернулся к нему, и Гураб вздрогнул бы, если бы не был так надежно распят на акации. Он помнил глаза демона, тот взгляд, что полюбила Фрейя, тот, что втайне нравился и ему. У молодого князя Бездны и у его старшего брата глаза были черные, с облаком кружащихся в них звездных искр – такие же, как у матери Абигора и мачехи Андраса, Астарота/Астарты. Теперь глаза Вороньего Принца полыхали пламенем разгорающегося пожара, и Гураб впервые задумался, помимо собственных обид, а что же перенес приятель его юности – здесь, во время заключения в подземных казематах Пламени Бездны, и там, в Мирах Смерти?
- Ты считаешь, - все так же улыбаясь, проговорил Андрас, - что этого будет достаточно?
Он по-прежнему стоял рядом с лучником-Хёдом, и по-прежнему направлял его стрелу на Бальдра.
- Не унижайся перед ним, брат! – выкрикнул тот. – Я уже принимал смерть из этих рук, приму и еще раз. Сладкоголосые девы в чертогах Брейдаблика будут славить мою героическую кончину, и сама Паллада поднимет кубок фалернского и уронит скупую слезу…
Вторая стрела, вонзившаяся в бедро, заставила его замолчать.
- Чего ты хочешь? – глухо сказал Гураб.
- Для начала, чтобы ты перестал прикидываться тем, кем не являешься. Единственный Ворон тут я, Амрот. А дальше вы оба дадите мне клятву верности, скрепленную кровью – или я скормлю вашу кровь этим мертвецам, а то давно, вижу, никто их не баловал.
Сверху заорала разноцветная огромная птица, которая сопровождала Андраса и его спутника в их походе. И внезапно Гураб – нет, Амрот – ощутил облегчение. Он так давно носил в себе эту ненависть. А теперь ее можно было просто скинуть, как плащ ассасина. О, как соблазнительно было бы вновь встать с Андрасом плечом к плечу, словно давным-давно, на стене крепости Ард-Анор, на Туманном Берегу… Этот соблазн преодолеть было куда труднее, чем все искушения Альфхейма и Ванахейма, сложней отринуть, чем сладкие посулы бессмертия от жителей Дита, невозможней, чем обещания власти от Князей Бездны.
- Нет, - сказал он.
- Ну, как пожелаешь, - ответил Вороний Принц и отвернулся к Хёду.
Тот вновь натянул лук. И тут нелепая, как раскрашенный гриф-переросток, птица ринулась с небес на своего хозяина, возмущенно хлопая крыльями и надсадно каркая. В ее воплях Гурабу – видимо, от потери крови из-за десятков мелких ран сознание уже начало мутиться – послышался вполне человеческий голос, и голос этот твердил: «Не делайте этого, Андрей, прошу, нет!»
Глава 8. История маркграфа Андраса, или Яблоко Раздора
«Вечером мы все сидели у костра (о боги и демоны, сколько раз мне еще повторять эту фразу? Мне, который и на природе-то бывал разве что в компании отца и сестер в Саутгемптоне в далеком детстве, и позже с компанией приятелей по колледжу, но тогда мы были в доску пьяны и не отличили бы болота от зеленого луга). Бальдра я перевязал, да и вообще на этом юнце неведомо скольки тысяч лет от роду все заживало, как на собаке. Призраков в итоге пришлось разгонять Андрею, потому что за время их с Амротом беседы те успели основательно налакаться крови Бальдра, преисполниться сил и совсем не желали удаляться обратно в небытие.
Что меня поражало – так это то, как трое моих попутчиков, еще пару часов назад готовых глотки друг другу перегрызть, теперь сидели плотной компанией, жарили на костре мясо отловленного Клаусом козленка, пили вино (Бальдр превратил в него воду из бурдюка, но получилась отвратительнейшая кислятина) и трепались, словно закадычные друзья детства на встрече выпускников. В каком-то смысле, это, конечно, так и было. И альв-ассасин, и молодой бог, и Андрей-Андрас – они знали друг друга очень давно. И, кажется, у этих существ вражда очень быстро переходила в дружбу, ненависть – в любовь, как, впрочем, и наоборот.
Бальдр, преисполнившийся ко мне самыми теплыми чувствами после того, как я его перевязал и накормил извлеченным из волшебного рюкзака обезболивающим, решил взять меня под свое покровительство. Он уселся рядом, оберегая поврежденный бок, то и дело подсовывал мне бурдюк с фалернским и болтал без умолку.
- Обуздать Андраса, когда тот уже занес руку для убийства! – шумно восхищался он. – Да я бы скорее поверил, что можно остановить на лету молот Тора. О благородный смертный, о величайший из лекарей, о светило! Истину говорю, вся мудрость моего отца и все красноречие Локи, и сила десяти конунгов, и их удачливость…
- Он уже не смертный, - оборвал его излияния Андрей, прихлебывая из бурдюка. – Так что не заговаривай ему зубы. Скоро они, возможно, станут острее твоих.
- Тем паче, тем паче. Асклепий будет грызть свои горькие лечебные корешки от зависти…
Андрей и Амрот одинаково скривились – похоже, за сотни или тысячи лет знакомства велеречивый бог успел надоесть им хуже горькой редьки. Они обсуждали вполголоса какие-то свои дела, а потом и вовсе отошли из круга света в темноту, покидав полуобглоданные кости Клаусу. Бальдра их уход только взбодрил.
- Сотни вопросов томят мою душу, - энергично начал он, но я отнюдь не собирался снабжать его информацией об Андрасе, а наследник Одина явно на это и рассчитывал.
- Если вы мне действительно благодарны, - перебил его я, - то я попрошу вас об одной услуге.
- Да я корни Иггдрасиля вырву и завяжу узлом, чтобы тебе угодить! – возопил Бальдр и, кажется, вознамерился поймать мою руку и прижать к сердцу.
Руку я отобрал и сказал:
- Видите ли, я мало что знаю о жизни Андрея… Андраса. Как я понимаю, он бежал в мой мир или был изгнан, у него конфликт с отцом и что-то случилось с его матерью и с девушкой, которую он любил…
На секунду лицо Бальдра помрачнело, и он утратил сходство с тем добродушным простаком, который только что уверял меня в своей непомерной признательности. Но миг – и все
