Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад
Она вышла на патио, и реальность снова изменилась. Реальность стала напоминать вход в тибетский монастырь, стоящий в аскетическом одиночестве на вершине горы. Отношения между ее личностью и Вселенной в этот момент совершили скачок – как если бы внутри нее дальнозоркий телескоп вдруг сделался еще более дальнозорким, переключился на высшую из доступных степеней приближения. Выйдя наружу, Сара почувствовала, как за ее спиной куполообразный потолок разлетелся, будто грянув о щит Уиппла, и просыпался вниз, в калифорнийский заповедник, острыми осколками – оставив ее голой и беззащитной посреди черных болот, начинавшихся где-то на краю ее существа и далее простиравшихся безгранично и бесконечно.
А далеко под ней – сверкающий ковер уличных фонарей и звуков; наэлектризованный город колышется, будто море раскаленной протоплазмы, коробится, образуя волнистые психоделические узоры, от сияющего на горизонте Бруклина до подножия бетонной горы, на чьей вершине она стояла. Огромный глаз бога воззрился на нее с небес, нежно касаясь ее своими титаническими ресницами-ложноножками, придатками амебы размером с целый континент. Глаз созерцал пеструю необъятность ее души, вселяя трепет и восхищение.
Пока позади нее вздыхал и охал шум прибоя, Сара подошла к парапету, глянула вперед и вниз – и ей показалось, что она находится на границе, на границе между этим живым и человеческим организмом огней и черной глубиной зияющей бесконечности в вышине.
Бессмертие было лужей электрического света, протекшей со звезд, и Сара застыла здесь, на краю, балансируя на острие бритвы, между жизнью и смертью, между эфемерностью и вечностью, человечностью и бессмертностью, ясностью ума и божественным безумием – и оно, безумие это, было сильнее ясного ума, куда более насущнее. Оно и было дорогой туда, где можно было слиться с бесконечностью за пределами времени. Если бы ей хватило здесь и сейчас смелости поднять якорь и отчалить от берегов самой себя и доверить свою судьбу этому морю всепрощения, она бы стала с той бесконечностью за пределами времени навек единым и неделимым целым…
Сара полуобернулась, словно желая оглянуться назад – и сине-зеленая мгла в комнате, где вздыхал прибой, живо, грязно и насмешливо напомнила ей о скользких тварях внутри ее тела, о метастазах, сочившихся темной лимфой. Именно на волнах темной лимфы Сара и приплыла в это место.
Теперь шум прибоя, казалось, доносился снизу, как будто огромное невидимое море разбивало свои волны о край парапета, где она застыла, взывая к ней нечленораздельным голосом вечности, призывая ее броситься в бурлящие волны, способные унести песчинку по имени Сара Вестерфельд очень далеко… в дальние дали… туда, где не будет рептилии по имени Бенедикт Говардс, прочь от его холодных крокодильих глаз, взирающих из недр холодильника – белоснежного храма смерти. Очень далеко от чудовища, напичкавшего ее ни в чем не повинное тело, продукт милосердного творения Всевышнего Бога, нечестивыми кусками плоти убиенных агнцев. Далеко, далеко, далеко…
На каменном постаменте в нескольких метрах от нее стоял видеофон. Пустой серый экран, казалось, бросился на нее голодным зверем. Джек! Джек! Ох, Джек…
ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… Литеры его имени ярко мерцали перед ее взором, а рука уже сама торопилась набрать частный номер телестудии. ДЖЕК ДЖЕК ДЖЕК… —
– Сара! – Лицо Джека на экране видеофона выглядело как белая фосфоресцирующая маленькая луна. – Что-то случилось? У меня эфир через полчаса!
Несмотря на мизерный размер экрана, растрепанные вьющиеся волосы и бездонный взгляд заставляли тьму вокруг души Сары откликнуться электрическим потрескиванием.
– Что ты будешь делать на сегодняшнем шоу? – спросила Сара. Но Сара, сказавшая это, казалось, существовала немного впереди нее самой во времени – гостья из будущего, – и она поняла, что говорит только тогда, когда слова уже прорвались в мир.
– Да ладно, детка, ты чертовски хорошо знаешь, что мне нужно делать, – сказал Джек. – Бенни Говардс хочет, чтобы сегодня вечером я расхваливал его на все лады.
– Ты не имеешь права его хвалить, – поняла она, что говорит, и снова давление слов как будто придало ее языку, губам и щекам необходимую форму – это не она их говорила, эти слова, это они себя сами сказали. – Останови Говардса. Чего бы это нам ни стоило, ты его должен не хвалить, а завалить.
Лицо Джека исказилось в гримасе.
– Сара, умоляю, хватит! – бросил он. – Не души меня хоть сейчас!
Не души меня… не души… Обвинение как есть. Но Джека можно понять. «Он поступает так, чтобы защитить меня», – осознает Сара.
– Я не позволю тебе сделать это, – услышала она странный гулкий звук собственного голоса. – Ты пытаешься выхлопотать мне жизнь. Но мне эта подачка не нужна. Неправильно это. Я не позволю Бенедикту Говардсу быть твоим хозяином только ради того, чтобы мне оставаться в живых. Я не позволю тебе пасть так низко.
– Вот только не надо мученических речей, ладно? Дела и без того дерьмовые, – сказал он, и Сара почувствовала абсурдную гордость за то, что он обращается к ней таким тоном, будто бы она была какой-то важной фигурой из мира игрищ власти. – Не обманывай себя, Сара. Все сложилось бы точно так же, даже если бы я ввязался в это один. Я не хочу умирать, вот и все. Неужели это так трудно понять?
«Он лжет, – думала она, – лжет ради меня, и я люблю его за это. Но он не должен сдаться. Не должен продаться, стать приспособленцем. Я ведь пошла на сделку с Говардсом в том числе и ради этой цели».
– Ты делаешь это для меня, – говорил ее механический, самоуправляемый голос. – Знаю я это, и все. И лжешь ты тоже ради меня. Спасибо, Джек, мне приятно. И все-таки, будучи сторонницей Борцов и одной из последних истинных хиппи, я не могу позволить тебе то, что
