BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

своих друзей, проходя мимо, как печальная марионетка. Ему хочется чувствовать нечто большее. Он желает знать, что завтра ему станет легче, чем сегодня. Может, Шкуре позвонят из лейбла, или Зандеру позвонят родители, кому позвонил кто-то из их высокопоставленных друзей-юристов со связями в министерстве. Ему хочется сигануть на несколько дней вперед, когда его глаз – и его сердце – не будут так сильно, блядь, болеть, что просто пиздец.

И поэтому он вынимает полупустой пузырек Б из расстегнутого пакетика-струны, запрокидывает голову и опустошает его прямо себе в левый глаз.

* * *

А на балконе Тэмми обжимает бутылку шампанского, пялясь с четырнадцатого этажа вниз на теннисный корт и бассейн. Клио беседует со Шкурой, пытаясь описать зачищенную видеоработу, которую она смотрела в подпольном музее в Бассленде – тот с тех пор залили бетоном.

– Думаю, меня привлекает в первую очередь восприимчивость. Нечто вроде новой готики.

Шкура кивает, учтиво слушая. Джулиан предлагает ему кропаль, и Шкура улыбается: нет.

– А я дерну, – говорит Ориана, выходя наружу.

Джулиан раскуривает, несколько раз пыхает, чтоб разгорелся, после чего передает.

– Знаешь, зачем я здесь? – спрашивает Ориана сквозь тучку дыма.

Джулиан кивает.

– Знаешь, что я намерена спросить?

Джулиан опять кивает.

– Что еще ты знаешь?

– Знаю, что пойду с тобой. Мы попробуем выйти украдкой, но нас перехватит Уэс и потащится следом.

– Это не беда. А ты знаешь, куда мы направляемся?

– Я знаю только, что нас внизу ждет машина. После этого – ничего.

– Ну и восторг же тебе будет, – произносит Ориана, снимая с губ табачную прядку. Кропаль она передает Тэмми, и та наполовину высасывает его в один затяг.

– Справитесь, ребята? – спрашивает она, закашлявшись. – С комендантским часом и прочим.

– Все обойдется. Спасибо, Тэм. – Ориана берет Джулиана за руку и тянет его внутрь.

– Откуда Тэмми знает, куда мы? – спрашивает Джулиан.

– Тэмми знает гораздо больше того, чем за ней обычно признают.

* * *

Я развалился в амфитеатре, стараясь устроиться поудобнее на жестких косматых ступеньках, передавая по кругу зеркальце с дюжиной отмеренных на нем дорожек. Когда я вижу, как Ориана тянет Джулиана к двери, мне выпадает идеальный предлог размять позвоночник. Я быстро добираюсь до кухни, делая вид, будто намерен сконструировать какой-то немыслимый коктейль, а сам в аккурат путаюсь у них под ногами.

– Продолжать в другом месте хотите? – язвительно шепчу я. – Ай-я-яй. Аш вон сидит.

– Я беру Джулиана познакомиться с одним другом, – говорит Ориана.

– По музыке другом? Или по наркотикам?

– Я беру его знакомиться с человеком, который свергнет правительство.

Я моргаю Джулиану, который, возможно, удивлен так же, как и я, – если он уже этого не видел.

– А мне можно? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает Ориана.

Знай я, что́ оставляю, – знай, куда направляюсь, – я бы всхлипнул, и рассмеялся, и прижал бы своих друзей к себе покрепче. Поцеловал бы всех и каждого в губы, и приложился бы виском к их ключицам, и станцевал бы медленный танец. Выпил бы там все досуха. Если б я только знал, что на этом будет всё. Но мы же, опять-таки, никогда этого не знаем. Именно от этого оно – такое оно. Ясно, да?

И вот я поэтому бросаю свой тяп-ляп-коктейль и выхожу с ними за дверь, чувствуя, как глаза Аша прожигают дырки у нас в затылках. Дверь щелкает, закрываясь, в паузе между песнями по радио, поэтому ученые поднимают взгляды как раз вовремя, чтобы понять: меня тут больше нет.

– А он?.. – хлюпает носом Минни, потирая его, потому что он горит от рассыпухи.

– Все алё, – произносят Ладлоу. – Оставайтесь сколько влезет, все будут рады.

– Конечно оставайтесь, – говорит Аш, насасывая дженерик валиума, чтобы выровнять уровень улета. – А теперь скажите-ка мне… – Он крутит пальцами, описывая маленькие круги, словно играет с тремя академиками во «все равно тебе водить». – У кого из вас имеется рабочая теория относительно того, что за хуйня происходит сейчас с… большим В?

– Вы имеете в виду время? – уточняет Эдвина, драматично дуя и передавая зеркальце дальше.

– Вусмерть всё просто, – говорит Эйбел, протирая десны языком и говоря еще быстрее, чем говорил бы обычно. – Иллюзия частотности. Массовый эффект Баадера-Майнхоф.

– Для тех из нас, кто играет дома? – подсказывает Фьють, кладя голову Ладлоу на колени.

– Знаете, когда сами себе думаете: «Куплю-ка я новую машину», – скажем, хотите новый «фольксваген». И вдруг кажется, будто «фольксвагены» повсюду! Но никакого волшебного притока их не случилось, вы просто начинаете их подсознательно везде выискивать. Настраиваетесь на эту волну.

– Новый «фольксваген» купить нельзя, – отмечают Ладлоу. – Только местных производителей.

– Я не вожу, – отвечает Фьють.

– Но способны же отдать должное метафоре. – Эйбел скупо улыбается. Он говорит, что Эффект Кабреры вывел на передний план то, что раньше было только на заднем: всенаправленный поток времени – и, раз люди теперь обращают больше внимания, они, конечно, неизбежно будут видеть больше одного и того же – совпадений и прочих хронологических аномалий, как больших, так и малых… – Возможно, машину вы видите даже краем глаза, – говорит Эйбел, – а из-за того, что настроены на «фольксвагены», вы думаете, что и это «фольксваген», хотя это может оказаться не он. Как бы то ни было, изменились не машины или их количество. Изменились вы сами.

– Дело в нас… – таинственным тоном произносят Ладлоу, растопыривая пальцы к потолку.

– Заведение, в котором мы работаем, – говорит Эйбел, большим пальцем показывая и на Эдвину, – поставило нам задачу учредить «Горячие линии крайних совпадений» в крупных городах по всему миру «в целях научного исследования». И я вам так скажу… – Он закатывает глаза. – В девяноста девяти процентах данных, которые они сообщают, нет ничего научного. А значит ли что-то один процент? Это же все равно просто совпадения! Такие всегда случались и всегда будут случаться. Наше простое желание того, чтобы они значили нечто большее, магически не генерирует и не будет генерировать это большее значение.

– А как насчет тройняшек? – поддразнивает его Эдвина.

Аш взвывает от хохота – он в восторге оттого, что видит раскол в рядах ученых.

– Так вы знаете про тройняшек, – говорят Ладлоу. – Офигеть, а?

– Мне тоже так кажется, – соглашается Эдвина. – Думаю, это что-то значит.

– Кроме того, вы забываете, – ворчит Эйбел, – что мы живем в чрезмерно задокументированном мире, а люди как биологический вид вообще невероятно сосредоточены на самих себе. Животные не празднуют своих дней рождения, хотя тройни рождаются у многих. То, что случилось сегодня чуть раньше, произошло с человеком в двадцать первом веке, поэтому, разумеется, мы воспринимаем это как имеющее непропорционально большое значение. Дикие собаки