BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер
Руки из пола. Каковы следствия этого? Ум его кружит. Этот авиалайнер тащат на буксире к секретному воздушному кладбищу. Он так набит трупаками, что их конечности начали пробивать палубу кабины. Уже пятнадцать секунд. Джулиан думает о пулевых отверстиях, которым десятки лет, – он видел их в кирпичных стенах зданий на окраинах Медельина, истории целых семей, пропавших в ночи. Должны же где-то быть их тела. Люди не исчезают просто так. Ты понятия не имеешь, во что кокаин превратил эту страну.
Осмыслить все это у Джулиана занимает еще одну секунду, а затем еще секунда уходит на то, чтобы осмыслить, что он это осмысляет. Осознание этого осмысления занимает по крайней мере еще две, но к тому времени Джулиан решил, что необходимо проводить такие сложные вычисления прямо на ходу, одновременно, поэтому сосредоточивается на тазовом суставе, колене, бедре, подколенной жиле, на всех значимых нижних арматурах, и ставит одну ногу на пол, затем зеркалит это действие другой стороной, после чего повторяет и повторяет, рывками перемещаясь обратно к своему месту 46D. У него была привычка бронировать себе места у прохода – на тот случай, если в иллюминаторах возникнут трещины, незримые дефекты в волосок толщиной, которые проглядит техконтроль в их жилетах повышенной видимости, и стекла эти будут готовы расколоться в аккурат на нужной высоте и высосать ничего не подозревающих пассажиров в голодный вакуум стратосферы. Но не его. И не сегодня. Джулиан Беримен смеется, а ковер меж тем бережно перемещает тело его вперед, милостивый океан крошечных пальчиков, божественный траволатор, и покуда он влечется, шаркая и корча рожи, сквозь карманы лазурного предсолнечного света размерами в иллюминатор…
* * *
…хотелось бы вам узнать, что происходит с его мозгом? Поспорить могу, что хотелось бы, но наука тут темнит. Мизерные количества вещества, известного как триптолизид глютохрономина, оказались за рубежом и подверглись объективному анализу, но все мировые научные журналы блокируются «АвСетью». Дома же санкционированные правительством исследования выдали предсказуемо туманные результаты. Одна доморощенная информаторша, бывшая служащая НИООР[5], которой поручили бегло исследовать наркотик в целях его рутинной классификации, утверждала, что мозговая деятельность, вызванная Б у макак-резус, больше всего напоминала воздействие сейсмического погранично-фатального эпилептического припадка, но деятельность эта почти полностью ограничивалась правым дорсолатеральным участком префронтальной коры – областью мозга, занятой течением времени. На более широкие области фронтальной коры или мозжечка она почти что не распространялась – то есть пока исследовательница не повысила дозу не более чем на 3 процента, и меньше чем через минуту макаки были мертвы, зрачки их набухли, на губах пена. Зная, что официальные каналы – государственные газеты, радиостанции и телевизионные вещатели – отыщут способ похоронить или вывалять в грязи ее находки, информаторша вынуждена была распространять свои изыскания посредством самого презренного средства повстанческой телеграфии: вручную сделанными журнальчиками. Ее очень быстро увезли из квартиры в Дарлингтоне и интернировали в Брокен-Хилле. На следующий день те же самые государственные СМИ объявили, что ученая-«изгой» рьяно злоупотребляла незаконным Б, которое ей выдали для изучения, а вследствие этого впала в перманентный психоз и убила подопытных мартышек голыми руками. «Национальный телеграф» зашел даже так далеко, что предположил, будто сперва она предпринимала попытки домогательства к ним. Выводы из этого делайте какие угодно.
* * *
Как бы то ни было, Джулиану в самом деле следовало бы поставить секундомер. Никто из нас не мог бы сказать, сколько времени в итоге потребовалось ему на поиски места 46D, но где-то между теми первыми каплями Б и мною, рассказывающим вам остаток истории Джулиана, место свое он нашел и уселся на него, ощутил, как гул, жужжанье и бурленье проходят, ощутил, как зубы у него размыкаются и выпускают изжеванные изнутри щеки, почувствовал, как холодный вакуум начинает собираться и конденсироваться не просто у него самого в конечностях, но и с закраин всего остального тоже, со всего, отовсюду – он ощутит, как тот сгущается и рушится изящным медленным движеньем, словно клочок бумаги, сложенный до бесконечности, сложенный снова и снова, вновь и вновь, пока не станет крохотным клочком космического оригами, заткнутым в самую середку его мозга.
Затем: цунами.
В его последние мгновения сознания в потом Джулиан знал, что Тревор был прав: теперь перед ним было шире, нежели было когда бы то ни было, и лишь продолжало расти, словно растяжимая посадочная полоса. Поистине ли Джулиан в тот миг видел всё, как ему это обещал Тревор, я сказать не могу. Сам я не знаю, как выглядит всё, поэтому нет – боюсь, я не могу сказать.
Но что-то Джулиан видел. На самом деле видел он много чего. И теперь давайте я вам расскажу: вот что он видел.
* * *
Часть первая
Новая Виктория
1
Вообще-то, перед тем, как Джулиан уехал в Южную Америку, я встречался с ним всего несколько раз. Знали мы друг друга в основном по музыкальным делам и через общих друзей. Время от времени болтали на тусовках. Я видел, как его группа – «Приемлемые» – несколько раз играла на гастролях в поддержку их дебютного альбома «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже», и написал на них хорошую рецензию. В основном же я знал про Джулиана в связи с Орианой и их романом, который то был, то нет.
А с Орианой Деверо мы ходили в одну школу. В детстве мы дружили. Праздновать мой десятый день рожденья она пришла в костюме Питера Пэна, а я на ее детский праздник оделся Приспешником[6]. Клевее девчонки я никогда не знал. Что́ ей нравилось в Джулиане, я так и не понял.
Но на протяженье веков на долю хороших людей, обойденных историей, частенько выпадает задача рассказывать истории о тех, кто приподнимается над тупым везеньем и обстоятельствами. И так вот задача рассказать эту
