Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Слева от входа стоял столик. Настоящий, старый, тяжёлый, столик с резьбой на ножках и боковинах. Резьба мастерская: листья, ветви, и среди ветвей птица. Та же, что на фонтане. Только здесь она была чётче, подробнее. Крылья, перья, когти на ветке. Кто-то вырезал это с любовью или с обязательством, в таких вещах одно от другого отличить сложно.
На столике стояла ваза.
В другой жизни я бы сказал: «красивая». Здесь это слово не работало. Ваза выглядела как вещь, которую получают вместе с чьей-то смертью, предмет, который переживёт следующего владельца и того, кто придёт после.
Фарфор, тонкий, с чуть заметной сеткой кракелюра, золото по краю, ручная роспись — охота, лес, звери. Рисунок потускнел, краска кое-где легла неровно — ручная работа, не конвейер. Я наклонился ближе и уловил запах старого фарфора, и что-то сладковатое, что источала глазурь. В музеях так пахнет. В домах — только в тех, где вещи стоят на одном месте поколениями.
Женя подошёл, наклонился к вазе, едва не ткнувшись носом.
— В музеях такие видел, — сказал он тихо. — Ром, это… это денег стоит. Серьёзных. Вот она одна как моя восьмёрка.
— Твоя машина хотя бы на ходу, — ответил я.
Женя усмехнулся, взгляд оставался серьёзным, сдержанным, заполненным мыслями.
Тишина в холле давила физически, ощутимо. Звуки гасли, голос Жени звучал глуше, чем снаружи. Дом забирал всё себе. У меня зазвенело в ушах от этой тишины, и я потряс головой, прогоняя ощущение.
Справа начиналась лестница. Две лестницы. Симметричные марши уходили вверх от центральной площадки, расходились в стороны и сходились на втором уровне, где шла галерея вдоль стен — балюстрада, и за ней в темноте угадывались двери.
Поднял голову. Люстра висела в центре, под самым потолком — тяжёлая, многорожковая, с чашами под свечи. И в этих чашах стояли лампы. Обычные. Электрические. Белые.
Кто-то взял старую люстру и переделал под современный свет. Провода спрятаны, металл цел, патроны подобраны с умом — осмысленная, дорогая работа, без «прикрутим патрон и пойдём». И от этой детали мне стало неприятно. Раздражающе неприятно. Дом мог быть заброшенным по фасаду, мог зарасти, мог выглядеть мёртвым, но внутри кто-то вкладывался. Вкладывался с расчётом.
Цифры, которые лежали в голове камнями, зашевелились: полтора миллиона на счету. Письмо. Ключи. «Долги». «Самоубийство». Список складывался криво. Кривые списки имеют причину, и обычно в конце такой причины стоит человек.
Чешир прошёл под лестницей, свернул вправо, остановился у стены и уставился на одно место. Сел. Посмотрел на меня. Снова на стену. Снова на меня. Хвост стучал по камню — нетерпеливо, требовательно.
Подошёл к нему. Чешир тут же ткнулся лбом мне в ладонь, и в голове возникло:
«Туда. Там… щёлк. Свет.»
— Щёлк? — пробормотал я.
Женя поднял бровь.
— Ты с котом разговариваешь?
— Кот разговаривает со мной.
Пошёл к правой стене. Там, между панелью и камнем, обнаружилась узкая дверца — почти незаметная, под цвет стены. Ручка маленькая, латунная. Потянул — дверца открылась с тихим «тук».
За ней был щит. Старый деревянный шкаф снаружи, внутри — современность. Автоматы, счётчик, аккуратно проложенные провода. Сухо. Чисто. Пыли почти нет — кто-то закрывал дверцу, кто-то следил.
Рубильник большой, с металлической ручкой. Рядом подписи, и подписи меня зацепили: табличками, с буквами, выбитыми в металле. «Холл», «Галерея», «Крыло правое», «Крыло левое», «Подвал».
Слово «подвал» упало внутрь и отозвалось неприятным холодком в животе. В подвалы я обычно не лезу — до тех пор, пока подвал сам не начинает лезть в дело.
Женя подошёл, заглянул через плечо.
— Ого… Ром, это электрика как в нормальном доме. Счётчик новый. Автоматы новые. Это делали… ну, недавно. Относительно.
Взялся за рубильник «Холл». Металл под пальцами оказался сухим, холодным, и от этого холода по ладони прошло покалывание, как статика перед грозой. На секунду задержал пальцы, прислушался к себе. Тишина держалась.
Ручка пошла легко. Щёлкнула сухо, деловито, звук, который означает «работает».
Глава 3
Люстра над головой ожила сразу. Лампы вспыхнули мягко, без моргания, и свет разлился по холлу, обнажая детали, которые темнота прятала.
Пыль в воздухе поднялась столбиками, загорелась золотом. Я зажмурился — после темноты свет бил по глазам, а когда проморгался, увидел стены.
Картины. Большие, в тяжёлых рамах. На портретах люди в старых одеждах, лица как будто они сейчас тут, глаза живые. Настоящий холст, настоящие краски, потрескавшиеся местами, но державшие цвет. От ближайшего портрета я не мог отвести взгляд — лицо казалось знакомым и чужим одновременно, вызывая ощущение чужого сна, в котором ты был, но не помнишь когда. Мужчина лет сорока, светлые волосы, скулы, взгляд прямой. На груди — знак. Птица. Та же птица.
Крайонов?
В голове всплыло пустое место там, где должна была быть память. Пустое место ответило шумом и давлением в висках — давление начинало переходить в боль, и я отвёл взгляд.
Женя, не дожидаясь приглашения, прошёл вглубь холла и остановился у второй вазы на тумбе, рядом с лестницей. Тёмное стекло, серебряная оправа, и серебро не чернело. Оно блестело так, словно его чистили.
— Ты видел? — сказал Женя. — Тут всё… реальное. Ром, ты понимаешь, что это уровень? Мой отец бы сказал: «Это актив». — Он ткнул пальцем в вазу и тут же убрал руку, боялся оставить отпечаток. — Вот эта одна штука реально может стоить как моя восьмёрка и даже больше. И я сейчас совсем не шучу.
Он сказал это риторически и продолжил осматриваться.
Я молча прошёл к лестнице. Ступени широкие, камень гладкий, на краю каждой ступеньки тонкая полоса металла, чтобы грань не стиралась. Металл потемнел, но был целым. Балюстрада — резная, деревянная, массивная. На верхних столбиках видны круги от свечей, следы копоти, и рука сама потянулась потрогать воск. Застывший, потемневший, въевшийся в дерево. Сколько лет назад здесь горели свечи? Двадцать? Пятьдесят? Под поручнем, вдоль дерева, шёл тонкий кабель, спрятанный в паз. Он выходил к маленьким светильникам, которые освещали ступени. Современная добавка, сделанная с умом.
Мне хотелось сказать вслух то, что крутилось в голове: «Какой
