В Китеже. Возвращение Кузара. Часть 2 - Марта Зиланова
Жорик сначала только пристально смотрел на Пиджаков, но как только Маринка озвучила свою идею, ошарашено на нее уставился и попятился назад.
– Что?! – сдавленно воскликнул он. – Это запретные чары! Никогда нельзя подчинять других людей!
И смотрел Жорик на нее так, будто она не просто глупое что-то придумала, а отвратительно мерзкое, вязкое, в чем он побоялся испачкаться. Маринка сжала челюсти: стоило срочно предложить что-то получше, но, зараза, чего вот он опять начинает?! Подумаешь! Это опять условности и древние традиции Китежа, которые давно никто не может объяснить, зачем они нужны. Так повелось!
– Не, ну а что? – продолжила Маринка с нотками вызова в голосе. – Весь город под чарами принуждения. Думаешь, кто-то заметит, что еще одни появились?
– Дело не в том, что кто-то заметит! – уже в голос воскликнул Жорик. Или опять Глефов? Блистательный непоколебимый паладин. – Нельзя подчинять людей и лишать их свободы! Это отвратительно.
– Еще скажи грешно, – фыркнула Маринка и отвернулась, но мельком успела заметить его чуть ли не презрительное выражение лица. Добавила: – Самим лезть не стоит. Они и так нас ищут. Не нарывайся.
– Но и подчинять я никого не стану, – твердо сказал Жорик.
– Да я что? Не хочешь не делай. Думаешь, я в этой всей вашей допустимой магии разобралась?
– А пора бы уже. Тем более раз светлой решила заделаться.
Маринка глубоко вздохнула и закрыла глаза, чтобы Жорик (опять этот Глефов!) не заметил, как она их закатывает.
– Извини, – меж тем буркнул он. – Я понял, почему ты из темной сбежать решила. Этот Роман Новак тот еще кадр. Там все такие?
– Он звезда, – хмыкнула она, но холодок внутри остался.
– Ладно, – нехотя выдавил Жорик. – У нас есть четыре клеща. Я лучше их отцу пойду отвезу. И у нас компьютер есть, может быть, в местном обрубке от интернета что-то найду про этого Кузьму Юрьевича. В библиотеку одна не суйся, хорошо?
-10-
18 березеня, вечер
ул. Старый Гай, 69
Китеж, 2004
Наконец-то Жорик доплелся до дома: заснул в трамвае, проспал остановку, не дождался обратного и, не выдержав, пошел пешком. Так он надеялся, что в Китеже в конце березеня будет настоящая весна. В Еловце зима длилась почти до конца апреля, поэтому здесь он ждал ее с предвкушением. Но нет: если днем солнце действительно намекало на приход тепла, то, когда Жорик шел в гимназию или обратно, его все время окружала долгая северная ночь и легкий морозец.
Вот и сейчас подтаявшая каша покрылась скользкой коркой, и только заклинание защищало любимые кеды от влаги и холода.
А дома тепло, вкусно и так безопасно, что все мысли сумбурных дней мигом выветрились. Только расслабленно разомлел и готов был заснуть над борщом.
Мама с Алиской давно поужинали, сестра оккупировала детскую, врубив какую-то пищащую музыку – что-то там про секреты по карманам, бред. Мама же налила чаю и, сев рядом с Жориком за кухонным столом, принялась бессмысленно переключать каналы телевизора. Будто еще надеялась найти в нем что-то кроме постоянных новостей да пары мыльных опер, не запрещенных к показу из большого мира.
– Оставь, пожалуйста! – попросил Жорик, заметив в тех самых надоевших новостях приписку: Кузьма Длинноносов.
Мама покосилась на него, но все же кивнула, переключила обратно.
Репортаж за репортажем, и везде Длинноносов. То убедительно вещает с трибуны. То сидит за столом и строго смотрит на министров из-под очков. То отвечает на вопросы журналистов. Волевой, строгий и какой-то очень располагающий. Неестественно располагающий.
Жорик искал в Длинноносове черты Данила и находил их: холодные серые глаза с металлическим отливом. Овал лица, темные волосы. Только держался Председатель крайне высокомерно, смотрел на всех сверху вниз и говорил таким тоном, будто наслаждался собственным величием. Или Жорик все это себе придумал?
Высокомерие и расположение, странная смесь. Что бы там ни было, а Длинноносов, оказывается, развернул весьма активную деятельность! Посольство в Москву, посольство в Париж – к ведичам из-за границы. А они что, есть? Никогда раньше Жорик не слышал даже упоминания о жизни ведичей где-то за пределами Китежа, будто они были одни во вселенной. Лешие и волкодлаки могут быть приняты на госслужбу – раньше, получается, не могли? Непонятно, почему…
Этот Длинноносов – активный Председатель. Кажется, столько изменений в Китеже одновременно не было уже много лет. Хотя кто его знает, будто Жорик когда-нибудь следил за новостями.
Выпуск закончился, борщ тоже.
– Это все хорошо, ну, то, что он делает? – спросил Жорик у мамы, которая на новости давно не смотрела, а изучающе из-за чашки наблюдала за ним, не сводя взгляда с расцарапанной щеки.
– Ты точно хочешь со мной поговорить об этом? – спросила она.
– Очень хочу, – улыбнулся он и почесал поцарапанную щеку.
– Нормальный председатель. Реформы давно нужны. Но слишком все это стремительно как-то. Не думаю, правда, что возможно так резко переломить традиции Китежа, – пробормотала мама и потерла лоб. – Что-то еще? Или уже об этом, – кивнула она на щеку, – расскажешь?
Жорик знал, что у него есть право не ответить на вопрос, но не хотел заставлять ее волноваться. Вместе с тем и не объяснишь нормально, мама же не верит в Комиссарова. И на ком практиковаться в обмане не стоило, так на ней – она всегда чуяла ложь не хуже, чем мантикора добычу.
Диапазон правды слишком сузился. Опять придется увиливать и вертеться, как же все это надоело. Хоть иди к этому Длинноносову в Кремль и требуй объяснений.
– Я встретил Дэна, – сказал он.
Мама, как всегда при упоминании старого Жорикова друга, напряглась, но постаралась виду не подать. Но его-то тоже не проведешь. Он хорошо знал: мама не то чтобы не любила Данила и его семью, нет. Она им сочувствовала, переживала за них. За годы жизни в Еловце забор к забору они для всех Глефовых стали совершенно родными. Что не мешало маме, как она говорила много раз, желать, чтобы этих почти что родственников в жизни ее настоящей семьи было как можно меньше.
– И это он тебя?
– Ерунда, – отмахнулся Жорик. – Понимаешь, Данил, он будто не в себе. И когда я его о Насте спросил, он как-то закрылся… Ты же знаешь, Настю опасно было привозить в Китеж, они же из-за нее до последнего ехать боялись. Я боюсь, что она
