Ошибочка вышла - Ника Дмитриевна Ракитина
— Ну вот и решили, — кивнул сам себе Андрей. — Допивайте, и пойдем. Мне еще в лабораторию заехать надо. Кстати, гляньте-ка, что я у Герочки на когте нашел, — достал из внутреннего кармана сюртука маленький пергаментный пакетик, вытряхнул из него что-то крошечное, вроде бы темно-красное. — Вместе с обрывком серого сукна от куртки Бурлакова застряло. Вот и думаю теперь: улика то или случайно кот где-то подцепил. Часом не знаете, что это может быть? Посмотрите. Только руками не трогайте, — Марина присмотрелась, но чем мог быть этот маленький кусочек, не определила. Покачала головой.
— Ладно, в лаборатории точно скажут, — не расстроился Звягинцев и спросил, заметив, что девушка отставила пустую чашку: — Ну что? Как горло? Попробуйте что-нибудь сказать.
— Спасибо, — прошептала Марина, хотя сказать ей хотелось многое — и в свое оправдание, и вопросов задать разных. Вот только не стал бы Андрей Ильич отвечать сейчас на вопросы. Смотрел снисходительно, насмешливо даже.
— Не болит, правда, — произнесла чуть громче.
— Ну и хорошо, — Звягинцев явно успокоился. — Домой идти готовы? Что матери и брату скажете, подумали? И про грязный плащ, и про синяки на шее. Правду нельзя, распереживаются, глупостей наделают, — девушка пожала плечами, и Андрей принялся ее наставлять по своему разумению: — В общем, так. Вы шли домой, решили срезать путь по Чуйкину оврагу… — Марина замотала головой. — Что?
— Я бы туда не пошла. Маменька знает. Я в детстве там собаки испугалась. С тех пор никогда не хожу. Даже если с кем-то.
— В детстве, значит, — усмехнулся Звягинцев. — Ладно. А по Кормовой ходите? Там, где рюмочная на углу Карайского.
— Да, бывает.
— Ну значит, там на вас какая-то пьянь и напала. Да я случился. В остальном можете и не врать, ни к чему.
— Я вообще врать не люблю, — прошептала Марина и почувствовала, что заливается краской.
— Идемте, — вздохнул Андрей, застегивая сюртук, — у меня самоходка на улице стоит.
В машине, хоть ехали недолго, тишина давила на девушку, но она не знала, как начать хоть какой-то разговор. Очень хотелось спросить про наградную кошку, да как-то неловко было, не ко времени. А сыщик, похоже, и не тяготился молчанием вовсе, о чем-то своем думал.
Вот чего не ожидала Марина, так это того, что, подкатив самоходку к самому подъезду, Звягинцев выйдет, чтобы проводить непутевую пассажирку до двери. Попыталась протестовать, но тот посмотрел строго.
— А если вас в подъезде поджидают, Марина Викторовна? Что тому Мишане стоит узнать, где вы живете? Даже ваш брат малолетний с такой задачей справился. Да и, раз уж придумали ложь про случайного спасителя в моем лице, невместно мне вас бросить и домой не доставить. Завтра, уж ладно, не стану заходить, на пролет ниже вашей квартиры дождусь, чтобы матушку вашу лишний раз не беспокоить. А сейчас пойдемте, сдам вас ей с рук на руки.
Пришлось идти. Как назло, маменька и сегодня на работу не пошла — сказалась больной мигренью. Бывало с ней такое: страдать начинала, что, мол, голова болит невыносимо. Только Марина подозревала, что та мигрень от недочитанного романа приключалась и проходила сразу же, как герои в конце книги к алтарю отправлялись. Впрочем, родительница добротой начальницы не злоупотребляла и пропуски свои потом отрабатывала. Теперь вот, бог даст, в воскресенье на работу выйдет. Вот свобода-то будет!
Ангелина Всеславна при виде гостя не растерялась — приосанилась, глазками постреляла, выслушала печальную повесть о нападении на дочь, разохалась. Рассыпалась в благодарностях, принялась зазывать Андрея Ильича на чай с пирогами, да только тот не поддался. Извинился раз десять, к ручке приложился, сослался на дела срочные и откланялся. Тут-то Марине и досталось: и кто такой, и давно ли знакомы, да как посмотрел, да как заговорил. А после и вовсе началось: не теряйся, дурочка, где ты себя еще такого красавца и дворянина найдешь. Насилу сбежала от нее Марина, пообещав, что в губернском Властинце и получше сыщет, только поступить надо, а для того — заниматься.
Вот только сердечко-то твердило, что никого лучше не найти. Но что бы она ни делала, не посмотрит на нее Андрей Звягинцев как на девушку, ребенком считает. Неразумным. Избалованным. Слезы снова прорвались наружу, едва закрыла за собой дверь своей комнаты. Девушка со злостью стерла их с лица. Ну, нет! Она не сдастся! Батюшка всегда учил своего добиваться с умом. Вот и ей подумать надобно, как сделать так, чтобы Андрей Ильич ее заметил.
«Семнадцать — и что? В апреле и восемнадцать станет, а там и девятнадцать, и двадцать, — написала Марина в дневнике. — Я маленькая? Я вырасту! Закончу гимназию, в университет поступлю, его тоже закончу. И вот когда я вернусь…»
Тут девушка задумалась. Как-то очень далеко получалось то возвращение. Почитай, лет через пять-шесть. Сомнительно, что за столько времени Андрей Ильич снова жениться не надумает. И не на ней, а на ком-то, кто поближе окажется, под боком.
Марина нахмурилась. Совсем ей не понравилось, куда мысли завернули. Женитьба какая-то. Кто о ней вообще думает, кроме маменьки? Нет, не о женитьбе ей мечталось. О любви! И, может, совсем в тайне, даже от себя, о ласке и поцелуях нежных.
Тут девушка затрясла головой и решительно спрятала дневник. Заниматься надо! На завтра еще геометрию чертить и решать. Ужас! А о том, как заставить Андрея Ильича поверить в то, что она взрослая и достойна и другого отношения, можно и потом подумать.
Марина так и не вышла из своей комнаты до самого вечера. Не хотелось снова маменькины намеки выслушивать. Даже Ваньке не открыла, когда тот в дверь поскребся. Сказала, что занята. Братец, похоже, обиделся. Ну и пусть!
Лишь домучив задачи, вспомнила Клюева, что цветы у Елизаветы Львовны сегодня не поливала. И как быть? Обещала она Андрею Ильичу, что одна из дому не выйдет. Слово надо держать. Но и цветы жалко. Тоже же вроде обещание — то ли самой себе, то ли учительнице. Причем, данное пораньше, чем сыщику.
Час, а то и больше, металась она по комнате, решая, какое слово нарушить правильнее. Двор давно затих, погасли почти все окна, самой Марине давно пора было ложиться спать. Нет, ну вот что с ней может случиться? Тут двор перебежать — саженей двадцать. Никто и не узнает. Зато цветы не погибнут. Они живые, им нужно! Больше не размышляя, Марина скользнула в прихожую, накинула плащ поверх домашней одежды и выскочила за дверь.
В квартире Ланской ничего не изменилось с прошлого вечера. Как и раньше, девушка
