Кому много дано. Книга 1 - Яна Каляева

— Вот ты все время за порядок затираешь, Карлос… С первого дня-на мне в уши лил — мы, ска, защищаем порядок. Но ведь порядок — это то, о чем говорит Строгач. Чтобы каждый за себя держал ответ. А еще Строгач мне жизнь спас. Свою жизнь я ценю. И с кракозяброй той мы вместе дрались, когда эта Бледная погань сдристнула-на, а ты, Карлос, чуть не сдох. Так почему слабак — он, а не ты-на?

— Потому что он — один, — голос Карлоса едва не звенит от льда.

— Он не один, — отвечает Гундрук и подчеркнуто медленно, держа ладони открытыми, идет ко мне. По пути, не глядя, сшибает Моську с его термокружкой и еще пару ребят, подвернувшихся под ноги. Секунду смотрит мне в глаза, улыбается краешком пасти и встает у меня за плечом.

С первого дня я пытался донести до ребят, что можно жить по-другому. На ком-то должно было сработать — хотя не ожидал, что первым окажется Гундрук. И это разом меняет весь расклад. Гундрук — самый сильный в группе боец, вне конкуренции. Да, толпой его можно вальнуть, но потом-то он найдет каждого, прятаться тут особо негде… И хотя все здесь — маги, но уруки как раз слабо восприимчивы к магии.

Батон срывается с места и быстро, не говоря ни слова, переходит мне за спину. Мося словно телепортируется — только что был где-то там, а теперь уже возле меня, сжимая в руках термокружку.

— Да пошли вы все нах! — визжит Бледный. — Чума на оба ваши дома!

И покидает центр казармы, отходит к самой пустой стене. Ишь, образованный какой эльф, даже в стрессовый момент цитирует классику.

Карлос остается один. К его чести, смятения он не выказывает, продолжает смотреть мне в лицо спокойно и презрительно — и не скажешь, что в одну минуту потерял влияние, на которое впахивал год. Интересно, надолго ли хватит его невозмутимости? Теперь мне даже Гундрук не понадобится, я сильнее Карлоса и физически, и как маг — понял это на занятиях Немцова. Главное — по голове не бить, чтобы не вырубился. Избивать методично, без спешки, с оттягом. Превратить экзекуцию в яркое увлекательное шоу, которое все надолго запомнят. Ронять в смешные нелепые позы, позволять подняться и снова ронять. Не убивать, конечно, и даже не калечить фатально — но довести до состояния, когда Карлос всей душой поверит, что я потерял берега. Заставить захлебываться кровавыми соплями, звать маму, лизать мои ботинки…

Вот только это все не мои сладкие фантазии. Никогда ни для кого такого не хотел. Может, если бы надо мной самим издевались, я стремился бы отомстить… кому угодно. Но чего не было, того не было.

Карлос смотрит на меня — прямой, бледный, отчаянный.

Обращаюсь не к нему, а ко всем:

— У меня есть план, как нам раз и навсегда прекратить этот бардак с отработками. Чтобы каждый был обязан выполнять только общий урок — два амулета. А все, что сверх, пойдет нам в зачет и по рейтингу, и по деньгам. Хотите нормальную обувь? Снарягу для выходов в аномалию? Чай приличный в холле?

Вообще-то в моем списке приоритетов на первом месте учебники и книги, но я популистски называю то, что вызовет больше энтузиазма у народной массы. Впрочем, неизвестно, что убедительнее — мои слова или громада Гундрука у меня за плечом.

— Мы можем добиться этого всего, — продолжаю, когда радостный гул стихает. — С помощью для Альки и Тормоза у нас же получилось! И тут получится. Но надо, как тогда, всем вместе действовать. Вот, я пару тетрадей и пачку ручек в классе спер. Разбирайте. Как что писать, сейчас объясню… Девчонки поддержат, им всякие вещи еще нужнее, чем нам. Понадобится участие всех, — поворачиваюсь к Карлосу, — и твое тоже. Ты тут всё и всех знаешь. Характер, мозги и яйца у тебя есть. Федор Дормидонтыч к тебе прислушается. А у нас есть, что ему сказать. Согласен вести переговоры от лица всех?

Карлос колеблется всего пару секунд. На одной чаше весов — возможность сохранить лицо и даже отчасти лидерскую позицию. На другой — познакомиться с кулаками Гундрука с ранее неизведанной, так сказать, стороны.

— Согласен.

Ни малейшей симпатии к этому говнюку я не испытываю, но умножать его на ноль было бы слишком расточительно. Серега Карлов — один из немногих здесь, кто не сдался, не поплыл по течению, а упорно боролся за свое будущее и вытягивал, пусть из корыстных соображений, близкое окружение. Такими кадрами разбрасываться нельзя, надо только направить его волю в правильную сторону.

— Отлично. Сейчас подробно объясню, что надо будет говорить…

* * *

Гундрук отжимается на брусьях. Конструкция скрипит, но выдерживает. Для всех строили!

Считаю:

— Девяносто… Лопатки вместе. Хорошо, молодец. Девяносто четыре. Спину не кругли, это лишняя нагрузка на позвоночник. Девяносто семь. Еще немного. Сто! Отлично.

Довольный орк слезает с брусьев. Кожа на морде чуть темнее обычного — у человека это означало бы «раскраснелся».

Сидим на лавочке, выдыхаем. Скоро уже обед, а сразу после него — смена, которая определит исход нашей авантюры. Немного нервничаю, хотя карт в рукаве у меня достаточно. Но без ночного орочьего бунта ничего не срослось бы.

— Давно хотел спросить… Как так вышло, что ты, урук, так топишь за порядок?

— А ты наслушался, что уруки — прирожденные бунтари-на? — усмехается Гундрук. — Вот и я… наслушался. Мол, кто сильнее, тот и прав. Законы — для тех, кто в ствол не смотрел. Правда всегда за тем, кто последним на ногах стоит. Прочее — туфта для лохов. Меня этим с детства пичкали. Клади с прибором на правила, презирай систему, а шаг влево, шаг вправо — зашквар. Я по малолетству слушался. А потом… взял и послал это все.

— То есть ты… взбунтовался против обязательного бунта?

— Типа того-на. Сказал своей банде: хочу нормально жить, без суеты этой — и буду, хоть вы что делайте. Пиджак стал носить, понял? Хотя в тюрячку, ска, залетел все равно — за друганов вписался, так уж фишка легла. Сам в осадок выпал, когда на следствии во мне мага признали — все думали, просто сильный и ловкий такой уродился, а тут вдруг какой-то эфир… Здесь тоже охренел поначалу