Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
А потом вдруг у меня в квартире заголосил домофон. Я немедленно развернул свой экипаж и помчался — насколько мог быстро — к входной двери. (Безбарьерная среда была для меня необходимым условием для съема жилья.) Я снял трубку домофона. «Пустите! — прокричал в нем юный девичий голос. — Откройте, пожалуйста!» — а потом тяжелое дыхание и, как мне показалось, удар по чему-то мягкому и живому. Я немедленно и не рассуждая открыл кодовый замок калитки, ведущей в подворотню. Услышал по домофонной связи, как она распахнулась. Ну, слава богу, значит, кто-то забежал во двор. Скрылся? Спасся? А еще через минуту домофон заголосил опять — другим сигналом, будто звонили из парадного. И снова я, даже не спрашивая, кто там, и не дожидаясь ничьих объяснений, нажал клавишу «войти». Заскрипела в динамике отворяемая дверь, потом захлопнулась. Домофон отключился. Слава богу, если хоть кому-то я помог, оградил от садюг-омоновцев.
А еще через пару минут — я не успел со своей каталкой снова перебазироваться в гостиную, к моему пункту наблюдения за проспектом, — зазвонили в дверной звонок.
— Кто там? — крикнул я через дверь довольно строго. Почему-то взбрело в голову — эта мысль явно пришла из моего былого, советского прошлого: спецслужбы узнали, кто помог несчастным, и пришли меня арестовывать. Впрочем, не исключено, что эта идея, напротив, прилетела прямиком из нашего общего будущего.
— Вы открыли нам дверь в парадную, — раздался из-за двери тонкий девичий голосок, почти детский.
И тут же вмешался другой, столь же юный, но чуть более грубый:
— Пустите нас, а то нам страшно тут, на лестнице. И позвонить домой надо, а сотовая связь не работает, «космонавты» глушат.
— И еще писать очень хочется, — добавил за дверью первый голос, и они обе прыснули.
Особо не раздумывая, я отпер входную дверь. На пороге стояли две девчонки: первая совсем юная, лет шестнадцати. Вторая постарше, лет двадцати трех. Какая-та общность их черт подсказывала, что девушки — сестры. Без шапок, в легоньких пальто и намотанных на шеи шарфах. А еще с ними был черный пудель — без поводка и даже ошейника. И едва я открыл дверь, как он пролетел мимо меня внутрь квартиры и стал там носиться, цокая коготками по паркету.
— Вы еще и с собакой явились! — попенял я девчонкам.
— Ой! — воскликнула старшая, — а мы думали, это ваша!
— Нет у меня никаких собак, — добавил я ворчливо. — За вами он увязался. Что ж, проходите, коль пришли. — И я отъехал со своим креслом, давая возможность девочкам зайти. — Разоблачайтесь.
— Как вы смешно сказали, — фыркнула первая. — Как будто в полиции служите и хотите нас, как врагов, разоблачить.
— Нет, предлагаю снять верхнюю одежду. Раздеться, иными словами. Вы не ранены?
— Слава богу, нет.
— Пуля просвистела мимо. — И они обе засмеялись.
Пудель осмотрел всю квартиру, вернулся ко мне и доверчиво положил голову на колени, всматриваясь в лицо, а потом даже лизнул руку, одну и вторую.
— Ты что, потеряшка? — спросил я его. — Тоже хочешь обрести приют? Ничего у тебя со мной не выйдет. У меня на собак аллергия. Вы чаю хотите? — обратился я к девочкам.
— Нам бы сначала наоборот.
— Ванная — там. Чистые полотенца в корзинке на стиральной машине.
Они обе ускользнули в туалет. Девчонки были чистыми и свежими — младшая, наверное, в жизни и косметикой не пользовалась еще никогда. Впрочем, зато половина ее шевелюры была выкрашена в ярко-голубой цвет. Старшенькая была немного полновата, но зато с ярким и необычным светом сине-зеленых глаз.
Они выбрались из ванной более спокойные и повеселевшие. Я не ожидал никакого подвоха с их стороны, воровства или мошенничества. Вряд ли способны подличать люди, которые подставляют себя ради высокой цели под дубинки ОМОНа.
— Итак, чай? — обернулся я к ним.
— Сначала позвонить. У вас есть городской?
Я показал им на трубку на призеркальном столике и вежливо, не желая подслушивать, уехал в гостиную. Меня сопровождал, прыгая вокруг, пудель. «От него-то как мне отвязаться? Попрошу девиц забрать собаку с собой». Я подкатил к окну. Оцепление еще не сняли: и ярко-желтые барьеры были на месте, и грузовики-поливалки, и гвардейцы в своих шлемаках. Но среди последних началась расслабуха. Они не строем стояли, как прежде, и не вглядывались в перспективу улицы Марата, а, сбившись в группки, обсуждали что-то между собой. Не знаю что. Может, сколько людей сегодня отходили дубинками и электрошокерами, а может, перспективы «Зенита» в чемпионате.
— Мама, у нас все нормально, — разумным, но снисходительным тоном вещала из коридора старшая. — Да, скоро поедем домой. Какая разница, почему мы с городского звоним! — в голосе добавилось раздражения. — Да, мамочка, не волнуйся, с нами ничего не случилось и не случится.
Девчонки запросто годились мне даже не в дочери — во внучки.
Но лет сорок назад, или тридцать, или даже двадцать я бы наверняка начал за ними ухлестывать. И я подумал: как безжалостно время. Девицы совершенно не смотрят на меня как на сексуальный объект. Да и на что там смотреть! Седой инвалид, с кистями, покрытыми старческой гречкой.
Наверное, я мог бы предложить им денег за любовь. Ведь презренный металл у меня водился. И мы бы, может, даже столковались. Но я совершенно не хотел продолжать наше знакомство подобным. В этом было что-то грязное, что-то похожее на патрули в касках, захватившие мою улицу, — только в другом роде.
Они вошли в гостиную.
— О, как у вас тут! — сказала старшая.
— Шикарно, — откликнулась вторая.
— Осваивайтесь, — предложил я.
— Нет, мы поедем. Мама волнуется.
Они подошли к высокому окну, встали рядом со мной.
— О, «космонавты» еще не ушли.
— Лучше выходить через Пушкинскую, — предложил я.
— Да, мы здесь все проходные знаем.
— Вам далеко?
— В Купчино.
— По нынешним временам рядом.
— А вы один живете? — выскочила с вопросом младшая.
— Хочешь уплотнить меня?
— Уплотнить? — не поняла она.
— В революцию в барские квартиры подселяли жильцов с окраин, рабочих, матросов и солдат.
— Нет, — она
