Любовь и зомби - Ксения Александровна Комарова
– А гранулы? Я считаю, в лагере из-за гранул в какао все отупели. Вернее, некоторые отупели и других заразили. Как в сериалах про конец света, там всегда моментально заражаются. А потом отрава попала в воду, потом под кладбище, а здесь и так всё давно подтекает, сами видели.
– Ну подтекает, и что?
– И то. Мамай Саныч, скажите им.
– А?
Мамай щёлкнул кнопкой фонарика, свет ударил Илье в лицо. Алина прикрыла заплаканные глаза рукой и попросила не слепить. Луч света скользнул в сторону, прыгнул в потолок и снова погас.
– Сказать? Что сказать? Подтекает, да… и гудит уже не первый день. Палёным пахнет. Если ты, малой, прав и дело в гранулах, то они могли какую-то химическую реакцию вызвать. Так-то тут давно вода стены точила, провода искрили, тлело где-то. Если раньше военные за оставленными объектами присматривали, то после девяностых даже нужное побросали. Прогнило всё насквозь. А когда появилось неизвестное нам вещество, пошла реакция, не знаю… я в этих процессах не разбираюсь. Но чисто теоретически могло рвануть, а из-за этого – дым, вонь и тупицы.
– Звучит не очень убедительно.
– Вот и я говорю: контактёры. Отредактировали геном нашего села.
– Или сон.
– Ты что несёшь? Какой сон?
– Мой. Очень яркий ещё один мой сон. Это я вас придумала.
– Ну, класс. Окончательно свихнулась.
– Давайте её свяжем, вдруг снова чудить начнёт.
– Не начнёт.
– Тогда испортит что-нибудь. Она же только вредит и ноет.
– Себя свяжи, умный какой. С самого начала хотите от меня избавиться. Если бы я вас придумала, то уж точно не такими злыми и подлыми. Бросили меня в толпе зомби, потом опять бросили, потом в ковре таскали, будто я не человек. Хоть бы кто, хоть бы раз, хоть одно доброе слово. А вы? Что я вам сделала? Что я всем сделала? У меня на лбу написано, что я жертва, изгой, ненормальная? Волосы не такие? Серёжки? Нельзя выделяться, да? Надо серостью быть? Как мне это надоело! Связывайте! Вперёд!
Алина замолчала. Остальные тоже молчали. Вика подумала, что и у Алины, оказывается, есть чувства. Странно, что раньше в голову эта простая мысль не приходила. Действительно, почему? Как стыдно! Но с другой стороны, такое случается довольно часто – некоторые люди сразу сходятся и действуют вместе, а кто-то остаётся за пределами их круга. Он может быть рядом, но в то же время будто не существует. Может гулять со всеми, сидеть за одним столом в кафе или за соседней партой в классе, но всё равно он – чужой. И это невозможно объяснить. Это не нарочно, оно само. Но всё равно нехорошо, они виноваты перед Алиной, надо как-то загладить.
– Не молчите, пожалуйста, это с ума сводит.
– Что?
– Тишина. И темнота. Тишина в темноте.
– Тебя сводит, ты и болтай.
– Можешь спеть.
– А это идея. Давайте петь!
– Не хватало ещё.
– Я серьёзно. Что мы все знаем?
– Очкастая, угомонись! В смысле, я хотел сказать: не надо песен. Вика.
– Ого! Вика, он тебя Викой назвал.
– Ну назвал, тебе какое дело? Ладно, если хотите петь, давайте.
– А что?
– Что угодно.
– Пусть Алина выберет. Только известное что-нибудь, не корейское, ладно?
Алина хотела про прекрасное далёко, но слов никто не помнил. Кроме строчки, что оно жестоко, но это и так ясно. Всё далёкое жестоко, и близкое тоже. Зачем петь про такое? Илья сказал: надо петь то, что поновее и пободрее. Пока нашли подходящую песню, измучились. Оказывается, нет сейчас таких хитов, чтобы все знали. И чтобы при этом их хотелось исполнять.
Но ведь вспомнили кое-что с горем пополам. Затянули, захлопали в ладоши. Повеселели. Исполнили четыре раза и начали пятый заход, когда дверь распахнулась и майор лже-Серафим заорал зычным командирским голосом:
– Отставить белый снег! Отставить серый лёд!! Совсем ополоумели?!
– Под светом звезды по имени Солнце-е-е! – ответил ему нестройный хор.
– Надышались, – сказал лже-Серафим куда-то себе за спину. – Выносите их, братья.
– Не надо выносить, мы сами, – Мамай Саныч поднялся на ноги и тут же понял, что они затекли. К тому же колено болело немилосердно. – Сейчас я, потихонечку.
Колька, Бармалей, Арсений и ещё какой-то плешивый дядька нерешительно мялись у двери. Двое держали факелы. Лже-Серафим быстро оглядел комнату и упёрся взглядом в Мамая.
– Потихонечку нельзя. Мы аппарат нашли, который гудел. Мои ханурики как раз там неподалёку консервы слямзили. Аппарат хитрый, автоматика. Есть подозрение, что это он защитный экран над местностью держал. Специально настроен был на любую нестандартную ситуацию. В том числе на пожар. Дым, это самое. Наверняка не скажу, это пусть спецы разбираются, но отключить его мы не смогли.
– Серафимушко, нам бы к небесам вылезти, – вклинился Бармалей. – Завалит же, а у меня и так инвалидность. А там тушёнка в банках не едена.
– Товарищ майор, он прав, необходимо срочно эвакуироваться, – поддержал Арсений.
– Так! Да! Слушай мою команду! – подобрался лже-Серафим. – На поверхность бегом марш! Мамай, организуй своих пионеров.
– Бегом-то зачем? Я не могу, ноги у меня.
– Придётся, Мамай. Давай поприседай, разомнись, только не затягивай. Аппарат тот мы по старинке, подручными средствами обезвредили.
– Разломали, что ли?
– В труху! Там теперь сирена орёт и пол трясётся, так что ситуация критическая! Давайте, давайте! Девочек вперёд!
И все пошли. Сначала медленно, потом быстрее, а потом побежали.
Вика мало что запомнила. Руку Ильи, которая держала её ладонь. Мечущиеся пятна факелов. Голоса, которые постоянно подгоняли. Отдалённый рокот и, кажется, вой. Вагонетку. Сначала она громыхала позади, а потом кто-то схватил Вику, затащил внутрь. Затрясло, заболтало всем телом по твёрдому. Вика вцепилась в железный борт, стиснула зубы до ломоты в висках, только бы не прикусить язык. Глаза нормально не видят, а тут ещё язык. Страшно.
И снова крики. Прыжок. Коридоры, повороты. Топот, пыль, давящая боль под рёбрами и ледяной воздух, режущий горло изнутри. Потом Вика споткнулась, потеряла равновесие и Илья всё-таки подхватил на руки. Раньше она думала, что если парень
