Ленка в Сумраково. Зов крови - Анна Александровна Пронина
— А я-то думала, почему в деревне на участках ни одного хлева не видно. Тишина такая, будто в Сумраково ни петуха, ни коровы… Это теперь как традиция, да? — догадалась Ленка.
— Ну не совсем. Сперва да, не строили даже и сараев. А потом то ли овраг глубже стал, то ли не приживается скотина на склонах — не знаю… Говорят, там руда какая-то под землей. Может, она влияет, а только кроме кошек и собак — все мрут. Но вот у нас в Николаевке с животными никаких проблем.
— И что, вся коммуна кровью менялась, реально? — не могла поверить Ленка.
— Говорят, менялась. Там старые казармы видела у железной дороги?
— Видела.
— Вот в них медпункт был. Привезли какую-то по тем временам суперсовременную технику и делали переливания. Как на работу туда ходили. Сегодня ты донор, завтра уже тебе льют.
Ленка ощутила холод, словно опять оказалась на ноябрьском ветру.
— И долго это продолжалось? — спросила она.
— Да не очень, — заверила Лариса. — Я же говорю: в то время врачи еще многого не знали про устройство человека… И лекарств мало было. Пенициллин и тот начали применять только в годы Великой Отечественной. Так что как взрослые и дети от непонятных недугов помирать стали, так и прикрыли коммуну имени Богданова. Кажется, в пятьдесят девятом или шестидесятом. Присоединили людей к николаевскому совхозу. Да только эксперименты эти с кровью народу даром не прошли…
— Что это значит? — Ленка смотрела на Ларису огромными от ужаса глазами, всем телом ощущая, как сплетается в единую вязкую паутину то, что своими глазами видела в казармах, то, что чувствовала нутром, находясь в Сумраково, и то, ради чего она вообще оказалась в этих краях.
— После всех этих кровавых экспериментов Сумраково очень изменилось. Старожилы говорили, что раньше над названием деревни все смеялись, а потом не до смеха стало — люди и правда будто в сумрак погрузились. Стали видеть то, чего видеть не положено… Потустороннее. Да только времена были безбожные, говорить о таком было не принято, все и молчали. Однако ж стали через Сумраково не только обычные товарняки да электрички проезжать, но еще и поезда-призраки. Куда, откуда они едут — никто знает.
Ленка поежилась. Она вспомнила, как иногда ей казалось, что по железной дороге мчится очередной состав, но стоило поднять глаза на противоположный склон, как шум поезда исчезал.
— К началу девяностых в Сумраково почти никого не осталось, — продолжала рассказ Лариса. — Одни в дурку переехали, другие в город, а кто и вовсе помер. А потом новое поколение прознало, что там земля дешевая. Бабылевские понаприехали, понавыкупали дома с участками под дачи. Ну и лет пять жизнь кипела. Но потом, видать, азарт угас — с коммуникациями тяжело, до цивилизации добираться неудобно. Да только как бросишь дом и землю? Пообжились уже, родителей пожилых сюда привезли… Помню бабу Катю Еремееву. Она салфетки и скатерти кружевные вязала, на базаре потом продавала. Еще была бывшая учительница музыки, она у нас в клубе детей учила: кого на флейте, кого на фортепьяно. Ну да бог с ними. То есть мир праху. Так в Сумраково одни старики и остались. И оно все пустело потихоньку: пенсионеры на тот свет отправлялись, а новых жителей уж больше не прибавлялось. Сколько там у вас сейчас жилых домов? Тридцать? Сорок? А брошенных — с пару сотен, не меньше. Это в Николаевке поди всех выучи, ни за что не запомнишь такую кучу народа. А в Сумраково раз сходи погулять — всех живых поименно знать будешь.
— А вот про казармы, где кровь переливали, можете еще рассказать? — Ленка хотела узнать побольше про Андрея, но не решилась задать о нем вопрос в лоб.
— Про казармы? — Лариса посмотрела Ленке в глаза, чувствуя, что ее интерес неспроста. — В казармах тех еще до коммуны строители железной дороги жили. Сперва хотели станцию в Сумраково сделать. Это место по-другому ж лет сто назад называлось: Сумароково, кажется. Ну вот и станцию хотели назвать Сумароково. Но потом все-таки в Николаевке решили. А казармы после коммуны в склад превратили, потом в девяностые вроде как магазин был, потом бросили, и они какое-то время пустые стояли. Ну а лет пять назад там сторож поселился. Так и живет.— Сторож? — Ленке показалось, что она ослышалась. — Какой сторож?
— А ты с ним не познакомилась еще? Андрей же. Видела небось — бородатый такой, улыбчивый. — Лариса изобразила широкую кривозубую улыбку Андрея.
— Видела, — согласилась Ленка. — А разве он сторож? Как-то не произвел такого впечатления…Лариса хмыкнула.
— Может, и не произвел, да только с ним лучше дружить, если в Сумраково живешь.
— Это почему? — Ленка отхлебнула остывшего чаю.
— Да вот такой интересный человек этот сторож… Шутка есть такая, анекдот: «Продается трактор. На ходу. По цене лома. Спросить у колхозного сторожа». Не слышала? Ну вот теперь знаешь.
— Ларис, ну расскажи нормально! Чего ты от меня поговорками отделываешься? — пристала Ленка.
— Ох, Лен, ну вот так и сторожит он: где плохо лежит — себе возьмет, что сможет — продаст, что местным не продать — у себя хранит. Говорят, собирается магазин открывать в селе покрупнее, километров через пятнадцать от нас дальше по трассе.
— Да ладно? — Ленка едва не поперхнулась чаем. — И что, все про это знают?
— Все не все, а кто надо знает. Так что имей в виду. Чудной он. Наглый, хамоватый и чудной. В плохом смысле. Думаю, что место, в котором человек селится, его все-таки меняет. Шутка ли — жить там, где люди с кровью ритуалы проводили…
Рассказ Ларисы Ленку почти шокировал. Ничего себе история! Ничего себе Сумраково! Ничего себе сторож! Так вот почему ей было так плохо в казармах… И кстати! Больничные стойки для капельниц она видела. Значит, рассказ точно правдивый…
Надо переварить, осмыслить все услышанное. Может быть, это поможет ей разобраться и с тайнами мертвячки в красном кардигане, которая там стонет, и с собственной задачей — снять семейное проклятие.
— А про ведьму не знаешь
