Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов

«Мечтать не вредно, — возразил я сам себе. — А ты-то сам, своими руками, злодейство это, убийство ребенка — совершить в состоянии? Это ж только мыслить так можно красиво: брякнуть головой на пол. А сам-то ты в силах?»

В какой-то момент показалось: да за-ради счастья человечества и страны родимой — почему нет? И если не Владимира Ильича, херувимчика с кудряшками, то злого чернявого грузинчика Йосика, будущего корифея всех наук и тирана, точно б замочил. «Но — сразу вопрос: допустим, у тебя достанет силы духа. Поднимется рука на убийство. А спасет ли оно? Ты уверен, что без них не будет еще хуже? (Хотя, казалось бы, куда уж хуже.)»

Но — нет. Вот эти потуги — осчастливить если не всю землю, то хотя бы страну родимую — они ведь душами многих р-р-революционеров владели. «И ты что же, — снова спросил я себя, — им уподобишься? По их пойдешь неверному пути? Будешь убивать, чтоб Родину осчастливить? Почему б все-таки не решить свои собственные, личные незадачи, чем пытаться приблизить (негодными средствами) всеобщее царствие Божие на земле?».

Я прошел насквозь небольшую рощицу. Снег здесь еще совсем не стаял, лишь кое-где виднелись проплешины, достигавшие черной земли. Но ручей по случаю половодья поднялся, чуть не лизал положенный поверх воды мосток. По поверхности носились взбудораженные утки. Но пруд, в который ручей впадал, еще не растаял. По снежной каше поверх льда расхаживали чайки. Мама с малышом стояли на берегу. Малыш, замотанный шарфом, как завороженный, наблюдал за птицами.

Я подумал о своих друзьях, ушедших так зверски несвоевременно, — может, неслучайно мне предварительно сон с Илюхой показали. Илюшка умер, не дожив до шестидесяти, — вообще-то рано по нынешним прогрессивным временам. Колька, наш третий друг, и вовсе пятидесятилетний рубеж только перешагнул.

Мне вспомнилось, как я приезжал к Илье в последний раз. Когда мы планировали поездку и я звонил ему из Москвы по ватсапу, он не раз говорил: «приезжай проститься», и всякое такое. По телефону из Москвы я его всячески разубеждал: и врачи, говорил, частенько ошибаются, и чудеса в жизни случаются, и медицина у вас там, в Израиле, могучая — спасут тебя, Илюшка, вылечат! Я и сам был почти уверен в том, что вкручивал ему тогда.

Перед тем приездом он дал нам с женой тщательные инструкции: что привезти. Самое простое оказалось — антоновка. У нас на участке три старые, кривые яблони росли именно той породы — они до сих пор с грехом пополам плодоносили, рождая общими усилиями с десяток крепких, огромных и кислющих яблок. А мы собирались ехать поздней осенью, как раз и урожай подоспел. Еще Илюха просил бородинского хлеба, свиной сырокопченой колбасы, украинского сала, хамсы пряного посола. Тяжелее всего оказалось с заказанными им среди прочего бакинскими помидорами. Трудно поверить, что в южной стране Израиль имелась нехватка овощей, а вот поди ж ты! Илье мечталось именно о бакинских, и жена поехала доставать их на Центральный рынок на Цветном — который теперь, как оказалось, помещался и не на Цветном вовсе и от которого, как выяснилось, осталось только название. Да, ныне на Бульварном кольце в павильоне под названием «Центральный рынок» хипстеры высиживают в кафешках и ресторанчиках, а продавцы ютятся в подвале — и там бакинские помидоры наконец нашлись.

В аэропорт нас встречать Илюха не приехал — оказался не в состоянии, нас приветили в Бен-Гурионе жена его и сын. Когда шли к выходу, вспоминалось, каким эффектным и ярким казался мне этот аэропорт, с разноязыкой толпой, с траволаторами, рекламными плакатами, фонтаном и зеленью, четверть века назад, когда я впервые приезжал Илью навестить. Тогда меня встречал развитой и яркий капитализм, а не наше непонятно что. Вспомнилось, как поражали тогда, в девяносто пятом, банкоматы, телефоны-автоматы, откуда — прямо с улицы! — можно звонить куда угодно, хоть в Россию. Чудными казались и проблемы с парковкой, и камеры, следившие за порядком на дорогах, — нам все эти радости еще предстояли. Тогда, четверть века назад, Илюшка производил впечатление человека, успешно враставшего в новую жизнь: он рассекал на недавно купленном «Сеате-Ибице» и в кафешках лихо заказывал на иврите иноземное пиво.

А ведь когда мы расставались в Москве в девяностом году, казалось — навсегда. Но история извернулась в сторону открытых границ, и судьба потом нам еще много встреч подарила. Раза три или четыре в Израиле, да и он раз семь в Москву возвращался.

Но когда приехали к нему домой из аэропорта и обнялись — и впрямь подумалось: «В последний». Илья никогда не отличался богатырским телосложением, а сейчас и вовсе исхудал. Ноги еле двигаются, на шее — страшный шрам от лучевой терапии, на половине головы и лица волосы не растут.

Ему очень, очень хотелось, чтобы все нам понравилось: его новая квартира на восьмом этаже панельной башни — из окна ванной можно даже увидеть вдалеке сверкающее море. И комната, в которую нас с женой поместили, — вся обитая изнутри, по советской моде семидесятых, вагонкой: раньше в квартире жили выходцы из Беларуси, они и отделали спальню деревом из ностальгических соображений. Из последних сил Илья перед нашим приездом (рассказала его жена) спустился вниз в зеленную лавку за манго — знал, как я сей фрукт обожаю. А еще собственноручно приготовил нам свое коронное блюдо — плов.

Я тоже не знал, как порадовать друга. На море он с нами тащиться категорически отказывался: «Я не дойду, а по ступенькам на пляж тем более не спущусь». — «Давай отвезу тебя на каталке!» Но на коляску он не соглашался бесповоротно: не хотел, похоже, чтоб соседи и прохожие видели его беспомощным. Оставалось радоваться за местную медицину, которая не держит таких больных в раковых корпусах, а оставляет дома, в семье и с друзьями.

Раз в неделю, по воскресеньям — в Израиле воскресенье рабочий день, первый в череде трудовой недели, — Илье полагалось своими силами спозаранку из своего Бат-Яма — а это южный пригород Тель-Авива — добраться в Рамат-Ган, который расположен на севере сего огромного городского конгломерата. На такси получалось невыносимо дорого, и Илюха обычно собирался спозаранку, пока все еще спали, и ехал, сам за рулем, в свой раковый госпиталь по пробкам утреннего города. Я предложил возить его — вместе побыть и хоть как-то порадовать дружбана. Он слабо возразил: «Да что ты будешь