Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Но почему-то никто — и даже, как ни странно, представители церкви — не говорил о том, что, может, именно ангелами эти новые, необычные структуры названы изначально неспроста? Может, и вправду некая таинственная и непознанная всемогущая сущность — сиречь Бог — с помощью своих посланников пытается вразумить и поправить погрязшее в грехах человечество?
Сколько в действительности случилось контактов с ангелами? Сколько их было, истинных контактеров, среди людей? Это оставалось неизвестным. Мне думалось, что в реальности таковых насчитывалось примерно один на десять, а то и на двадцать шаромыжников, мошенников, саморекламщиков.
Однако никто — ни сами причастившиеся (или мнящие себя таковыми), ни так называемые «специалисты по контактам» — не сомневался, что своего ангела еще надо заслужить. Что те не являются просто так, всем подряд и с бухты-барахты. В последнем вопросе — явление ангела есть награда — царило редкое единодушие.
Существовало еще одно мнение, не столь безоговорочное и неукоснительное, но тоже почти повсеместно одобряемое. А именно: если ты очень уж стремишься стать контактером, из кожи вон лезешь, чтобы причаститься — за ради славы, денег, успеха или прочих жизненных благ, — тогда-то, скорее всего, ангел к тебе как раз и не явится. Вознаграждается визитом обычно скромное, бессребреническое, непримечательное житие. Больше того: считалось, что истинные и подлинные контактеры держат факт своего причастия в глубокой тайне и неведомые-невидимые силы за это вознаграждают их помощью и поддержкой — возможно, постоянной и каждодневной.
Разумеется, как и многим, мне хотелось хоть раз войти в контакт. Имелись вдобавок и шкурные интересы: почему бы не выпросить что-нибудь для себя? Но чем получить эфемерные блага, увидеть ангелов самому и попытаться понять, что происходит, хотелось даже больше.
Хотя, конечно, ничего специально ради этого я не делал. Жил себе и жил. Но притом возможное их явление в уме держал.
И когда той весной подошло великопостное время, я принялся поститься, как и год назад, и три, и пять — как заведено было в семье. И никаких преференций по этому поводу не ждал — а все равно иной раз проскакивало в голове — стоишь, к примеру, на литургии, слушаешь строгие и торжественные слова и песнопения службы, а мысли сами залезают: раз я, типа, весь такой праведный — и пощусь, и в церкву хаживаю — может, меня ангелы своим посещением удостоят? Я, конечно, идеи эти из себя изгонял, просто запрещал себе их думать — но они снова и снова исподтишка проникали и порой даже расплывались внутри приятным чего-то ожиданием. Но, может, то было обычное преддверие Пасхи: радости, праздника, разговения.
Мне всегда в Светлую седмицу множество снов обычно снилось. Конечно, когда просидишь семь недель на постных щах да каше, а потом жахнешь шампанского, закусишь сладким, плотным куличом да яичком с маслицем — многое может явиться в видениях после ударных доз дофамина, адреналина, холестерина. Так и в тот год.
Первым мне представился Илюха. Он до этого мне не снился ни разу — да и со дня его смерти не так много времени прошло. А тут вдруг — здравствуйте. И общее настроение от сна оказалось светлым и даже возвышенным. Никуда Илюшка меня с собой не звал, ничего страшного в его явлении я не почувствовал. Наоборот, ощутил я обещание чего-то, надежду.
А приснилось странное. Антураж видения и общая атмосфера были позднесоветские, когда Илья и я были молодыми. В чем это выражалось? Машин мало на улице, старые автобусы «ЛиАЗ» разъезжают по тусклым и скучным полупустынным проспектам, без всяких тебе реклам, билбордов, постеров, плакатов. И я, значит, еду за рулем своего авто — что странно, потому что в советские времена ни водительских прав, ни машины у меня не было. Итак, несусь я вдоль тоскливой, провинциальной и окраинной улицы — то ли подмосковные Люберцы, откуда Илюшка был родом, то ли Новочебоксарск или Пенза, куда он езживал в командировки, — и вдруг вижу: Илья собственной персоной стоит на автобусной остановке. Худенький, маленький. С полиэтиленовым пакетиком в руках — как решительно неприлично стало ходить в девяностые и нулевые и как, напротив, модно было рассекать в советские восьмидесятые. Я торможу свой лимузин и ору из окна. «Илюха! — кричу. — Чего ты тут торчишь? Зачем тебе автобус? Садись, я подвезу тебя!» Особой радости не выказывая, солидно, важно, как и всегда у него заведено было, Илья идет к машине, садится рядом. И тут выясняется, что раз автобуса ему ждать не надо, то у нас куча времени высвобождается, и я немедленно предлагаю ему заехать ко мне.
И оказывается, что мы находимся в провинциальном городе, оба в командировке, и я привожу его в свой номер в захудалой периферийной и очень советской гостинице. В моем номере нас встречают крашеные половицы, железная солдатская кровать, стоящая у крашеной масляной краской стены; койка покрыта верблюжьим одеялом, колючим даже на взгляд. И как-то Илюха начинает над этой моею кроватью потешаться — ясное дело, ему, значит, удалось устроиться где-нибудь в «люксе» или хотя бы «полулюксе».
И вдруг выясняется, что ждал-то автобуса Илюшка, чтобы ехать куда-то на вечеринку, и, стало быть, теперь, раз мы встретились, я имею полное право и возможность к нему присоединиться. Да больше того! Там ведь, на том «сейшене» (как мы обзывали подобные сборища в молодости) и третий наш друг, Колька, тоже должен оказаться. Колька ведь ушел из жизни еще раньше, десять лет назад, и первое время частенько ко мне во снах являлся — а потом только в дневных воспоминаниях остался, в почти постоянной грусти, которую я испытывал, когда о нем думал.
Ну, раз ожидается вечеринка — совсем другое дело! Надо же по такому случаю и приодеться! И я лезу в тот секретер, что стоит у меня в номере, — платяного шкафа почему-то нет, — там лежат у меня одежки, аккуратно сложенные в стопки. Нарядов, как в советское время принято было, у меня в шкафу мало, и они все наперечет, и то, что есть в гардеробе красивое да импортное — особенно бережется и по исключительным поводам надевается. А еще в секретере оказывается вдруг множество видеокассет — стоят рядами, и я понимаю,
