Ленка в Сумраково. Зов крови - Анна Александровна Пронина

Тамада затеял очередной конкурс, в котором гостям нужно было танцевать с молодыми, и Ленка, разнося новую порцию салатов, засмотрелась на наряды: на невесте было пышное платье с юбкой, на которой сверкали тысячи блестящих бусин и не менее миллиона страз, грудь открытая, приподнятая корсажем, светло-русые волосы уложены в высокую прическу, которую венчает короткая нежная фата. Жених — в синем шерстяном костюме, белой рубашке, с живой розой в петличке. Он раскраснелся, ему было жарко, потому что он то и дело и без конкурсов пускался в пляс. Кажется, ребятам лет по двадцать с небольшим, примерно Ленкины ровесники. Мама со стороны невесты — улыбчивая полная женщина в красном платье с люрексом, мама жениха — тонкогубая, с колючим взглядом, в голубом закрытом платье в пол.

Подружки невесты в основном были в открытых нарядах с короткими юбками. Хотя всю веранду закрыли на время свадьбы от дождя и ветра, казалось, что девчонкам должно быть холодно. Но, судя по веселым лицам и блеску глаз, им было хорошо.

Только одна красавица выделялась на общем фоне — к столу не подходила, стояла у окна в длинном платье грязно-серого, совсем не праздничного цвета, растерянно хлопала глазами и ни с кем не разговаривала. Ленка решила, что она тоже из тех, кто попал на эту гулянку случайно.

«А мама на мою свадьбу, наверное, надела бы свое любимое зеленое платье с длинными рукавами и подъюбником, оно красивое, хоть и простое. Зато можно яркий платок на плечи накинуть», — невольно подумала Ленка и тут же прогнала эту мысль.

Но тут сзади вырос дед Слава. Он был знаком с кем-то из семейства молодоженов и потому отмечал радостное событие вместе со всеми, даже жену с собой взял. Баба Зоя сидела в дальнем конце стола, загадочно улыбаясь той половиной лица, которая не была парализована.

— Эх, жалко, на свадьбе твоего отца так и не погулял, как говорится, — сказал сосед. — Мы познакомиться с матерью твоей успели, а потом она уехала — и все. С концами, как говорится. Я решил, что они поругались. Ленка удивленно уставилась на деда Славу. Страшная мысль вдруг мелькнула в голове, но не успела развернуть крылья — тамада, тридцатилетний молодой мужчина с бородой и в экстравагантной шляпе, внезапно остановил музыку, взял микрофон и красивым баритоном запел:

Вьюн над водой, ой вьюн над водой, вьюн над водой расстилается…

Жених у ворот, ой жених у ворот, жених у ворот дожидается.

Ленка замерла, очарованная голосом и мотивом, гости тоже стихли, и в прохладном воздухе разлилось:

Вывели ему, ой вывели ему, вывели ему черногривого коня.

Вывели ему черногривого коня.

Это не мое, ой, это не мое, это не мое, это батьки мово…

В следующий момент песню подхватил свидетель жениха:

Вынесли ему, ой вынесли ему, вынесли ему сундуки, полны добра.

Это не мое, ой, это не мое, это не мое, это деверя мово…Это не мое, это деверя мово!..

В простых словах и старом русском мотиве было столько пронзительности, столько древней силы, что на глаза сами навернулись слезы. Отцы молодых встали, подняв свои стопки и продолжили:

Вывели ему, ой вывели ему, вывели ему свет Татьянушку…

И тут вступил сам жених:

Это вот мое! Это вот мое! Это вот мое, Богом суженое! Да, это вот мое, Богом суженое!

Невеста встала и зарделась, счастливыми глазами глядя на своего избранника. Все затаили дыхание, словно стали свидетелями какого-то невероятного таинства, и кто-то даже ахнул от нахлынувших чувств, когда молодые взялись за руки. Но в следующую секунду за спиной жениха и невесты внезапно лопнул один из розовых шариков. Бабах!

Молодая ойкнула и засмеялась, поняв, что не произошло ничего страшного. Но тут следом за первым без всякой видимой причины лопнул второй шарик. Бабах!

А за ним третий, четвертый и далее — с оглушительными хлопками стали взрываться все шары, включая те, что висели за спинами гостей. И не успела эта канонада отгреметь, как со стола под ноги жениху и невесте свалилась бутылка шампанского, разбившись с громким хлопком и обдав их одежду липкими брызгами. Кто-то из гостей срывающимся голосом крикнул: «На счастье!», но его перебил звон других бутылок: на каждом столе, словно фигурки домино, падали, скатывались и разбивались об пол бутылки с алкоголем. Кто-то попытался поймать и прижать к себе водку, кто-то — вино, но зрелище это было таким странным и необъяснимым, что большинство просто смотрели, как спиртное заливает бетонный пол «Сказки», и тот покрывается осколками битого стекла и вонючими разводами.

— Детей, детей уберите! Что ж это делается! — взвизгнула какая-то женщина.

Сразу после этого несколько человек подскочили со своих мест, бабы истерично заверещали, заплакал чей-то ребенок. Паника раздавила, уничтожила атмосферу праздника и веселья, и гости разом бросились с крытой веранды на улицу.

* * *

Володя на костылях вошел в ночной клуб, оценил обстановку и направился к свободному столику.

Завалился на кожаный диван, привычно выставив ногу в гипсе так, чтобы его травма была максимально заметна. Знакомые опера ушли в бар, а он заказал официанту сто пятьдесят водки и тарелку с закуской. К этому моменту в следователе уже плескались две по пятьдесят, принятые на грудь в предыдущем заведении.

Настроение было «напиться и забыться». А чтобы мать снова не начала наутро клевать мозги, что он совсем потерял человеческий облик, можно поехать ночевать в отдел. Там ему никто ничего не скажет.

Принесли графин с рюмкой, колбаски и гренки с чесночным соусом. Володя налил себе сам и тут же не раздумывая выпил, тяжело выдохнув в сторону. К еде не притронулся, снова откинулся на диване.

Чуть правее от Володи был еще один столик — там гуляла шумная компания. Над ребятами россыпью висели золотые и серебряные воздушные шары с надписями «С днем рождения!» и «Счастья!». А прямо перед следователем начинался танцпол, на котором в свете разноцветных софитов выплясывали, извиваясь и сотрясаясь, женщины в откровенных нарядах и мужчины в темных, безликих одеждах. Они прикасались друг к другу, манили взглядами, демонстрировали свои достоинства и гибкость, но Володя внезапно осознал, что почему-то не может разглядеть их лиц. Все мужчины казались только тенями, а женщины, даже самые прекрасные, как будто утратили индивидуальность черт. Голова закружилась, но Володя, вопреки инстинкту самосохранения,