Мёртвые души 8. Туман - Евгений Аверьянов
Звуки здесь были особенные. Из трещин сочилась вода, струйками пробегала вниз и исчезала в серой глубине. Где-то слышалось, как падают редкие капли, отзываясь глухим эхом, будто внизу скрывался не камень, а чья-то дыхащая пустота. Иногда по стенам пробегали тонкие ручьи, оставляя влажные дорожки, и этот плеск был единственным напоминанием о движении.
Туман не просто застилал пространство — он жил. Плотный, вязкий, он цеплялся за одежду и кожу, мешал дышать, будто пытаясь удержать. Любое движение казалось неправильным, нарушающим хрупкий баланс. Даже камни под ногами выглядели здесь чужими: серые, острые, как будто выточенные для того, чтобы напоминать о боли при каждом шаге.
Я ловил себя на мысли, что в этой дороге нет ничего привычного. Даже природа будто отвернулась, уступив место чему-то иному. Мир вокруг не принимал путника, а гнал прочь, показывая лишь узкую тропу на краю бездны. Стоило задержаться, и казалось, сама скала сдвинется, лишая опоры.
В таких местах одиночество ощущается особенно остро. Ветер, забившийся в щели, выл и скрежетал, подражая голосам. Иногда мне чудилось, что это шёпот — будто сама пропасть зовёт по имени. Но внизу не было ничего, кроме тумана, и шаг туда значил конец.
Я продолжал идти вперёд, считывая каждое дрожание воздуха, вслушиваясь в звук собственных шагов. Здесь, на краю скал, не оставалось ничего человеческого, и даже привычное солнце казалось чужим гостем. Всё вокруг говорило: «Ты здесь лишний». И всё же дорога звала дальше, в глубь земель, где обитал враг.
Каждый шаг по этому краю напоминал: я один. За спиной не слышно дыхания спутников, не звенят оружием соратники, не спорят о маршруте и не жалуются на усталость. Лишь мои собственные шаги, да редкое капанье воды, которое легко принять за чужой след. Союзники остались далеко, в другой части мира, и если я сорвусь здесь или исчезну в тумане, никто не узнает об этом. Мир равнодушно проглотит меня и не оставит следа.
Мысль об Артуре всплыла неожиданно. Его лицо, упрямое и усталое, взгляд, полный сомнений, но и решимости. Там, за горами, он и другие держатся, надеясь на меня. Они знают, что я ушёл вперёд, и верят, что я вернусь. Всё их будущее зависит от моих успехов. Если я ошибусь — они окажутся без защиты, без опоры. Ответственность давила сильнее, чем груз на плечах.
Когда-то, на Земле, у меня не было ничего подобного. Там я жил, словно наблюдатель, случайный прохожий. Всё вокруг — чужое, ненужное, и я сам был лишним в чужой жизни. Никаких долгов, никаких обещаний. Хотел — исчезал, хотел — появлялся. Мир не замечал моего присутствия и не страдал бы от моего отсутствия. Тогда это казалось свободой, но теперь, в этой туманной пустоте, я понимал: то была пустота, а не свобода.
Теперь всё иначе. За мной люди, которые не выживут без моих решений. Их судьбы привязаны к моим шагам, к моим победам и поражениям. Я стал центром их надежд, и отказаться от этого уже невозможно. Даже если бы я захотел вернуться в ту безразличную жизнь, дорога назад закрыта.
Одиночество здесь было особенным. Оно не про то, что рядом нет людей. Оно про то, что каждый шаг я делаю один, и никто не подскажет, правильно ли я иду. Если ошибусь — упаду вместе с теми, кто на меня полагается. Ветер шептал, туман шевелился, и казалось, что сама дорога испытывает меня на прочность.
Я сжал кулак. Внутри было тяжело, но привычно. Ответственность больше не пугала, она стала тем, что держит меня на ногах. Если я один против всего мира — что ж, пусть так. Мир уже однажды пытался меня сломать, но теперь у меня есть цель. И это одиночество — лишь часть пути, который я обязан пройти.
Впереди тропа изменилась. Камни под ногами были не просто обкатаны дождями и ветром — на них виднелись вдавленные следы, слишком ровные и частые, чтобы принадлежать диким зверям. Я присел, коснулся пальцами холодной поверхности: в камне угадывалась форма стопы, вытянутой и грубой, с заострёнными выступами вместо привычных пальцев. Камень был продавлен так, будто по нему проходили многие десятки ног.
Дальше, у самого края тропы, зацепились клочья серой шерсти. Жёсткая, спутанная, с неприятным запахом, будто в ней осталась влага тумана. Я поднёс её ближе — шерсть липла к пальцам, словно цеплялась, не желая отпускать. Я уже видел нечто похожее раньше, на старых стоянках туманников, но тогда это были случайные куски, оставленные в беспорядке. Сейчас же всё выглядело иначе: следы были свежими, шерсть — словно потерянная на ходу, а не выдранная в схватке.
Я поднял взгляд. Вдоль карниза угадывалась полоса примятой травы и мелких камней. Она тянулась в одну сторону, уводя в глубь туманных земель. Это не было случайным блужданием. Это — дорога, протоптанная патрулями. Туманники двигались строем, раз за разом проходя одним и тем же маршрутом.
Я задержался, вслушиваясь. Вокруг тишина, только редкие капли падали со скал. Но ощущение было такое, что рядом дышит что-то чужое, что стоит только сделать шаг — и из тумана вынырнут силуэты.
Мысли о прежних встречах сами всплыли в памяти. Тогда туманники казались разрозненной толпой: озлобленные твари, налетающие кучей, но без тактики. Их можно было перехитрить, запутать, выманить в ловушку. Даже самые крупные их группы больше напоминали стаю, чем армию. Но то, что я видел здесь, — иное. Вдавленные в камень следы говорили о строе, о порядке. Они больше не сброд, выживающий на краю. Они учатся.
Я поймал себя на неприятной мысли: если так будет дальше, то каждый шаг вглубь их земель станет шагом в логово не дикого зверя, а дисциплинированного врага. Врага, который знает цену приказам, патрулям и порядку.
Я сжал в руке клочок шерсти и отпустил его. Он улетел вниз, в пропасть, сразу растворяясь в белой пелене. Мир будто проглотил его без следа. Но память об этом ощущении — что я вторгся на чужую территорию, где всё уже организовано, — осталась, и она давила сильнее любого одиночества.
Я едва успел заметить движение впереди: серые силуэты колыхнулись в тумане, выходя из белёсой пелены так, будто сами были её частью. Их было трое, может, четверо
