Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

— Нет, — ответил я сразу. — И даже не «демоны» в привычном смысле.

Я подбирал слова не потому, что не знал, как объяснить. А потому, что правда была неприятной.

— Это существа не из нашей вселенной. Внешние. Для них наш мир — не дом, а место, куда можно зайти, если дверь приоткрыта.

Марина нахмурилась.

— Тогда зачем вообще нужен вселенский барьер?

— Именно от них он и защищает, — сказал я. — От полноценного вторжения. От миров, которые не совпадают с нашим по фундаментальным параметрам. От существ, для которых наша физика — не ограничение.

Она помолчала, переваривая.

— Верховные боги, — сказала она наконец. — Они же… собирают энергию душ именно ради этого?

— Да, — подтвердил я. — Поддержание барьера жрёт ресурсы. Огромные. Энергия душ — самый удобный вариант. Универсальный. Самовосполняемый, пока есть жизнь.

Марина усмехнулась без веселья.

— Что-то не очень хорошо у них это выходит.

Я посмотрел в окно.

— Барьер работает. Пока. Полноценное вторжение они не пропустят — по крайней мере, я на это надеюсь. Но разовые прорывы… такие, как этот… вполне возможны.

— Я читала отчёты по похожим инцидентам, — сказала она. — Если барьер активен, попавшие в нашу вселенную «гости» теряют значительную часть силы. Иногда почти всю.

— В идеале — да, — кивнул я. — Но наш барьер сейчас слаб и нестабилен. Поэтому они ничего не теряют. Ни формы, ни возможностей.

Марина сжала пальцы.

— Значит, это только начало.

— Возможно, — ответил я честно. — Или предупреждение.

Мы проехали несколько километров в тишине. Потом я сказал то, что откладывал.

— Через пару дней мне нужно будет уйти с Земли.

Она не спросила «почему». Только:

— Надолго?

— Не знаю. Постараюсь вернуться быстрее.

— Можно я с тобой?

Я даже не делал вид, что думаю.

— Нет.

Она повернулась ко мне.

— Там будет опасно?

— Да.

— А для тебя, значит, это норма?

Я усмехнулся.

— Для меня там тоже опасно. Но если я не уйду — опасно станет здесь.

Марина выдохнула и откинулась на спинку сиденья.

— Я знала, что без повода ты не уйдёшь.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, — сказал я.

Впереди показался Ростов. Город, где должны были собраться главы родов. Город, где предстояло решить, кто и как будет править тем, что осталось от империи.

Я смотрел на приближающиеся огни и понимал простую вещь.

Я ещё здесь.

Но часть меня уже по ту сторону барьера.

Ростов встретил меня тишиной, которая всегда притворяется порядком.

Не ночной тишиной — спокойной. Дневной. Показательной. Когда город живёт, но люди стараются ходить аккуратнее, разговаривать тише и не смотреть лишний раз туда, где могут увидеть что-то, что им не нравится.

У здания, где собирались главы родов, стояла охрана в два слоя: ростовская — привычная, уверенная, и новая — из тех, кого ставят не для красоты. Лица одинаковые, движения отточенные, взгляды цепкие. Кто-то из местных узнал меня, расправил плечи, будто я принёс с собой решение всех их проблем. Кто-то наоборот — отвернулся чуть быстрее, чем нужно.

Я прошёл без вопросов. Даже без формального «назовите себя». В таких местах лишние слова опасны: вдруг за них придётся отвечать.

Внутри пахло воском, бумагой и дорогими тканями. Вот это я запомнил ещё с Земли: где собираются люди, чтобы решать судьбы других, там всегда будет пахнуть чем-то, что должно успокаивать. Мягкие ковры, ровный свет, стены с гербами и резьбой. Удобные кресла. Удобные — для тех, кто любит говорить, а не делать.

Зал был почти полный. Двенадцать родов — это не только двенадцать лиц, это двенадцать разных привычек, двенадцать способов держать спину, двенадцать вариантов улыбки, которая ничего не значит. Слуги шли по краю, не поднимая глаз. Стража стояла у стен так, будто сама стена могла внезапно напасть.

Я вошёл — и всё стало чуть тише.

Не так, чтобы кто-то замолчал демонстративно. Скорее, как когда на стол кладут нож. Разговоры продолжились, но слова стали короче. Смех — слабее. И главное — взглядов стало больше. Не прямых. Проверяющих. Считающих.

Я почувствовал, как пару человек на автомате поднимаются, но тут же осознают, что это будет выглядеть как поклон, и садятся обратно. А кто-то, наоборот, не двинулся, чтобы показать: «я не боюсь». Но у таких обычно в пальцах появляется лишняя напряжённость, и я её вижу лучше любых выражений лица.

Марина шла рядом. В таких местах она держалась уверенно — и это было почти смешно: те, кто привык считать её «причиной проблем», сейчас смотрели на неё осторожнее, чем на меня. Потому что меня они хотя бы понимали: сила, война, смерть. А Марина была другой угрозой. Неприятной для них. Человеческой. Она знала их привычки, их слабые места, их «так принято».

Нина появилась позже. Не вошла — возникла. В углу, где секунду назад было пусто, вдруг появилась тень, и из неё шагнула она. Несколько голов повернулось, но никто не сказал ни слова. Они её боялись иначе: не как меня — не в лоб. Нину боялись потому, что не знали, где у неё глаза.

Я занял место не в центре и не у стены. Так, чтобы всем было неудобно. Чтобы они не могли решить: я здесь как равный или как угроза. Не люблю, когда люди слишком быстро привыкают к удобным схемам.

Глава 23

Первые минуты шли так, как всегда идут первые минуты на подобных собраниях: обмен любезностями, осторожные намёки, попытки нащупать, кто сегодня слабее. И всё это — поверх одной мысли, которую они старались не показывать.

Империя лишилась «императора».

Дважды.

И теперь всем стало внезапно интересно, кто будет следующим.

Один из глав родов — сухой мужчина с лицом человека, который привык говорить правильные слова, — поднялся и с той же правильной интонацией произнёс:

— Прежде чем мы начнём… следует уточнить один момент. Это собрание глав родов Новой Империи. — Он повернул голову в мою сторону, но взглядом меня не зацепил. Смотрел чуть мимо. — Не хотелось бы нарушать традиции присутствием… посторонних.

«Посторонних». Хорошее слово. Тёплое. Безопасное. Им можно назвать кого угодно, не называя настоящей причины.

В зале не стало громче. Никто не поддержал. И никто не возразил. Они ждали, чем закончится. Ждали, как всегда.

Я не ответил сразу. Просто посмотрел