Туман - Евгений Аверьянов

— Следить? — сказал я почти шёпотом. —

Да я бы рад, если бы хоть кто-то из вас сделал то же самое.

Я вдохнул глубже, позволив себе одну короткую паузу.

Тишина снова опустилась, только ветер шевелил обгорелые флаги у ворот.

— Эти оборванцы, — произнёс я уже громче, отчётливо, чтобы слышали даже те, кто прячется за куполом, — спасли ваш город. Не ради вас, не ради славы. Ради тех, кого вы бросили.

Сверху — ни слова. Даже насмешки стихли.

Я видел, как на стенах замерли силуэты.

Кто-то, возможно, понимал. Но страх сильнее совести.

Глава 20

— Вы говорите, — продолжил я, — что всё было под контролем?

Тогда скажите мне: почему под стенами — сотни мёртвых? Почему ваши солдаты не вышли, пока мы гибли за вас?

С каждым словом голос становился ниже, холоднее.

Я не кричал. Но в каждом звуке звенела сила, и воздух дрожал.

Толпа за спиной притихла. Даже дети, что прятались между повозками, не издали ни звука.

Тишина.

Потом снова — голос со стены, теперь резкий, злой:

— У нас достаточно сил, чтобы сжечь этих тварей без твоей помощи!

Снисходительный, почти ленивый тон.

Как будто мы не спасли их город, а просто потревожили их сон.

Я поднял взгляд, не мигая.

И впервые за долгое время ощутил, как гнев внутри не вспыхивает — а кристаллизуется.

Холодный, тяжёлый, острый.

— Конечно, — сказал я. — Если бы у вас были силы, вы бы вышли, хотя бы помочь.

— Мы не обязаны отчитываться перед изгоем! — крикнул кто-то сверху. Голос молодой, слишком уверенный. — Тебе повезло, что твоя свора не заразила нас своей нищетой. Император не станет мараться встречей с падалью!

На стенах раздались смешки — натянутые, нервные.

Те, кто стоял рядом с крикуном, явно не разделяли его храбрости, но и не осмеливались возразить.

Снизу поднялась волна гнева. Люди, стоявшие за моей спиной, уже не сдерживались:

— Мы кровь проливали за них! —

— Пусть выйдут, посмотрим, кто из нас падаль! —

— Сжечь бы этих трусов вместе с их куполом!

Гул становился всё громче, готовый сорваться в крик.

Я видел, как руки тянутся к оружию, как пальцы дрожат на рукоятях, как в глазах моих людей нет больше страха — только злость, накопленная за месяцы бегства, потерь, боли.

И тогда я шагнул вперёд.

Просто шаг — но этого хватило, чтобы шум стих, как от удара молнии.

Взгляд сам поднимался вверх, туда, где за полупрозрачным куполом стояли те, кто считал себя вершиной человеческого мира.

Я говорил негромко, но звук шёл ровно, уверенно:

— Оборванцы, да? Вы даже не представляете, сколько крови стоит ваша «чистота».

Тишина стала почти физической.

Я чувствовал, как дрожит воздух вокруг,

как рунные цепи на стенах усиливают защиту — не от врага, а от собственного страха перед правдой.

Я поднял клинок и ткнул им в сторону купола.

Его сталь отразила слабый утренний свет — и на мгновение показалось, будто луч режет сам воздух.

— Если бы у вас были силы, — сказал я спокойно,

— вы бы сражались с тварями. Не прятались за камнем, не гнили в своих дворцах, а встали рядом с теми, кто умер ради вас.

Сверху — движение, шум шагов.

Похоже, слова дошли. Или испугались, что я продолжу.

Я опустил клинок и отвернулся,

позволяя себе короткий выдох — почти усмешку.

— Пусть боятся, — подумал я. — Лучше страх, чем равнодушие.

Позади кто-то произнёс хрипло:

— Что теперь, командир?

Я не ответил сразу.

Смотрел на сияние купола,

в котором отражалось всё: огонь, кровь и усталость мира,

где правят не демоны — а люди, забывшие, что значит быть живыми.

— Теперь, — сказал я наконец,

— будем говорить с тем, кто привык смотреть сверху вниз.

Я сделал ещё один шаг вперёд.

Пыль хрустнула под сапогом, эхом разошлась тишина.

Люди за спиной замерли — никто не дышал.

— Если у вас достаточно сил, — сказал я громко,

каждое слово будто резало воздух, — какого чёрта вы бросили остальные города?!

Голос ударил в купол, как камень в стекло.

Эхо пошло обратно, гулко, тяжело,

словно сам воздух не хотел нести такие слова.

На стенах зашевелились силуэты.

Я видел, как стражи переглядываются,

как один из них делает шаг вперёд,

но другой хватает его за плечо.

Они не знали, что ответить.

Снизу кто-то выкрикнул:

— Правильно сказано! — И гулом, хрипло, толпа подхватила:

— Да! Почему?!

— Где вы были, когда гибли наши семьи?!

Ветер принёс запах гари.

На фоне ровного сияния купола этот запах — единственное, что напоминало, что жизнь ещё есть.

Я поднял голову.

Свет купола дрожал — не от заклинаний, а от того, что его отражала пыль, поднятая ногами тех, кто стоял по обе стороны этой стены.

Живые — и те, кто притворяется живыми.

Со стены спустился новый голос — глухой, уверенный, с фальшивой усталостью власти.

— Они сами виноваты, — произнёс он. — Слабаки всегда погибают первыми. Империя не спасает тех, кто не заслужил жить под её знаменем.

Толпа замолкла.

Даже ветер будто остановился.

Я видел лица — серые, уставшие, и в каждом лице одно и то же: не понимание, а пустота, как после удара.

Молодая женщина с перевязанной рукой выдохнула:

— Так вот как мы для них называемся... слабаки.

Кто-то тихо всхлипнул.

Кто-то сжал копьё.

Кто-то уже поднял камень — и я снова поднял руку, останавливая всех.

— Не тратьте ярость на тех, кто спрятался за словами, — сказал я тихо.

Голос звучал ровно, без крика — и от этого сильнее.

Я посмотрел вверх, туда, где в свете купола маячили их фигуры.

— Когда вы сгорите в своём сиянии, — произнёс я, — никто вас не оплачет. Даже те, кто ещё жив.

После этих слов никто не посмел ответить.

Даже насмешливый голос наверху стих, будто его выжгли из воздуха.

Я сделал шаг вперёд. Под ногой хрустнул камень,

и этот звук прозвучал громче, чем любые речи.

— Я хочу поговорить с императором, — произнёс я спокойно.

Без злости. Без просьбы. Просто как факт.

— После этого уйду.

Я не кричал. Но они услышали.

Ветром мои слова