Легион закаляется - Марк Блейн
Защитники завтракали последний раз. Еды было совсем мало — жидкая каша и кусок чёрствого хлеба на человека. Но никто не жаловался. Голод стал привычным, как усталость и постоянная опасность.
Лекарь Марцелл обходил позиции, проверяя готовность перевязочных пунктов. Медикаментов почти не осталось, но он продолжал готовиться помогать раненым. Врачебный долг не знал компромиссов даже перед лицом неминуемой гибели.
Инженер Децим в последний раз проверял оборонительные механизмы ловушки, заграждения, подвижные баррикады. Всё работало безукоризненно, несмотря на месяцы войны и разрушений. Военная инженерия показывала свою надёжность в критический момент.
К середине утра стало ясно атака начнётся скоро. Из вражеского лагеря доносились звуки, говорившие о последних приготовлениях. Точились мечи, натягивались тетивы луков, проверялись ремни доспехов. Двенадцать тысяч воинов готовились к решающему штурму.
Я обошёл все позиции, пожимая руки защитникам и заглядывая в глаза людей, которые пойдут со мной в последний бой. Каждый из этих семисот человек был героем, заслуживающим вечной памяти. Их имена должны были остаться в истории как символ несгибаемой стойкости перед лицом превосходящих сил зла.
Солнце поднималось выше, обещая ясный день. Хорошая погода для последней битвы — враги не смогут спрятаться за дождём или туманом. Всё будет честно и открыто, как и подобает финальному сражению героической обороны.
Когда солнце достигло зенита, из лагеря противника донеслись звуки рогов. Протяжные, зловещие звуки, возвещающие начало последнего штурма семимесячной осады. Час волка пришёл — время решающей схватки между жизнью и смертью, между Империей и хаосом, между честью и предательством.
Я поднял меч к солнцу, отражая его лучи от полированного клинка. Это был сигнал к последнему бою. Семьсот защитников приготовились встретить двенадцать тысяч врагов, зная, что отступать некуда и пощады не будет. Цитадель Железных Ворот готовилась к своему финальному часу славы.
Глава 18
Рассвет двухсотого десятого дня осады встретил тишиной, которая давила на душу сильнее любого шума. Я стоял на стене цитадели, опираясь на зубец кладки, и смотрел на море вражеских костров, раскинувшееся вокруг последнего островка сопротивления. За семь месяцев непрерывных боёв моё лицо изменилось до неузнаваемости — глубокие морщины прорезали кожу, глаза запали, а седые пряди проступили в тёмных волосах. Тело, некогда мощное и гибкое, теперь напоминало натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего напряжения.
Внизу, во дворе цитадели, копошились последние защитники — жалкие остатки некогда могучего гарнизона. Восемьсот семь человек. Я знал точное число, потому что лично пересчитывал их каждое утро последние две недели. Восемьсот семь истощённых, израненных, но не сломленных душ, готовых умереть за эти камни, пропитанные кровью товарищей.
Первый звук донёсся из вражеского лагеря — протяжный рёв боевых рогов, эхом отражающийся от каменных стен. Затем второй, третий, десятый. Земля начала дрожать под ритмичными ударами сотен щитов о древки копий. Противник готовился к последнему штурму с театральным размахом, словно хотел напоследок устрашить защитников грандиозностью зрелища.
— Командир, — окликнул меня центурион Марк, поднимаясь по каменным ступеням. Его голос охрип от постоянных команд и дыма пожарищ. — Все позиции заняты. Резерв в двадцать человек готов к переброске.
Я кивнул, не отрывая взгляда от вражеского лагеря. Двадцать человек резерва для обороны цитадели против десятитысячной армии. В любом военном уставе это называлось бы безумием, но здесь, в этом проклятом месте, это было просто реальностью.
— Сколько стрел осталось? — спросил я, хотя знал ответ.
— По семь на каждого лучника. Болтов для арбалетов — по пять. Камней для метательных машин хватит на полчаса интенсивного обстрела.
— Хорошо. Передай всем командирам участков — стрелять только наверняка. Каждая стрела должна найти цель.
Марк замялся, очевидно готовясь сказать что-то ещё.
— Говори, — разрешил я.
— Люди спрашивают… о взрыве. Когда отдавать приказ?
Я повернулся к центуриону. В глазах старого солдата не было страха — только усталость и готовность к концу.
— Когда я скажу. Или, когда меня убьют — тогда ты решаешь сам.
Новый рёв рогов прокатился над полем, но теперь он был другим — призывным, яростным. Из-за частокола вражеского лагеря показались первые копья, затем щиты, затем — море людей, поднимающихся для последней атаки.
Я схватил сигнальный рог и трижды протрубил — сигнал к бою. По всему периметру цитадели зазвенели мечи, выходящие из ножен, заскрипели тетивы луков, загрохотали механизмы баллист.
— Смерти не бывает слишком много, — прошептал я древнее заклинание легионеров, — если она славная.
Десять тысяч воинов двинулись на цитадель одновременно со всех четырёх сторон. Земля содрогнулась под их ногами, а воздух наполнился воем, который мог свести с ума любого нормального человека. Но защитники цитадели давно перестали быть нормальными — они стали чем-то большим, или меньшим, чем люди. Они стали легендой.
Я поднял меч над головой.
— За Легион! — крикнул я что есть силы.
— За Легион! — отозвались восемьсот голосов как один.
И началась последняя битва.
Первая волна атаки разбилась о внешние стены цитадели, как морская волна о скалы, но в отличие от моря, она не отступила. Воины пустошей лезли на стены, как муравьи, используя штурмовые лестницы, верёвки с крючьями, живые пирамиды из собственных тел. Каждый зубец стены превратился в отдельное поле битвы, где схватывались люди, сражающиеся за право называться живыми.
Я переместился на восточную стену, где удар был сильнейшим. Здесь «Серый Командир» бросил три тысячи своих лучших воинов против сотни защитников. Математика была простой и безжалостной — тридцать против одного. В учебниках это называлось гарантированным поражением, но книги не знали силы отчаяния и ярости праведной.
— Логлайн! — крикнул капитан стражи Октавий, отбиваясь от троих противников одновременно. — Они прорывают северную башню!
Не отвечая, я сорвался с места и помчался по стене, на ходу рубя врагов, которые уже перебрались через зубцы. Мой меч, отточенный до бритвенной остроты, резал плоть и кости, как нож — масло. За годы войны клинок стал продолжением моей руки, а рука — орудием смерти.
У северной башни ситуация была критической. Вражеские воины, используя тараны и крюки, проломили кладку и вливались внутрь через трёхметровую брешь. Двадцать защитников пытались заткнуть дыру собственными телами, но их оттесняли назад шаг за шагом.
— Резерв сюда! — заорал я, бросаясь в самую гущу схватки.
Двадцать человек из последнего резерва
