Земля - Евгений Аверьянов

Я чувствовал город иначе, чем раньше. Не как крепость — как тело. Каждый удар отзывался где-то внутри меня, через якорь, через узлы, через рунную сеть. Купол не просто принимал удары — он распределял их, тянул, гасил, но за это приходилось платить.

Иногда мне казалось, что стены дышат. Что камень под ногами напрягается, как мышца. Что где-то в глубине город стонет — не звуком, а вибрацией.

Щиты вминались. Не рушились — именно вминались, прогибаясь на доли мгновения, прежде чем выровняться. Камень трескался — не обрушиваясь, но оставляя белые шрамы, которые потом придётся латать неделями.

— Контур три — просадка! — кричали снизу.

— Перевожу поток, — отвечал я и чувствовал, как часть нагрузки ложится прямо на меня.

Я не геройствовал. Я считал. Считал силы, время, людей. Каждый мой импульс был не про «ударить», а про «продержаться».

Мы отвечали. Не часто — но точно.

Вылазки были короткими, резкими, без пафоса. Открывали ворота на считаные секунды, выбрасывали группу, били по конкретной цели — платформе, магической связке, складу зарядов — и тут же откатывались назад.

Иногда удачно. Иногда — нет.

В одном случае группа не успела вернуться вовремя. Я видел, как купол захлопнулся на секунду позже, чем нужно, и двое остались снаружи. Их не разорвали на части — их просто прижали массой, отключили, утащили. Я не знал, живы ли они. И не мог сейчас это выяснять.

Я ненавидел это чувство.

Ненавидел необходимость выбирать, кого можно спасти, а кого — нет.

С каждым часом становилось ясно: это не бой, где можно «продавить». Здесь не сработает ни ярость, ни один мощный удар. Это счёт на выносливость. На нервы. На способность не сорваться первым.

Чернов бил аккуратно, почти умно. Он не рвался к стенам, не бросал людей в мясорубку. Он ждал, что я начну ошибаться. Что начну тянуть слишком много на себя. Что якорь не выдержит. Что город устанет раньше.

И самое мерзкое — он был прав в одном.

Так долго продолжаться не могло.

К вечеру руки у меня начали неметь. Не от усталости — от постоянного контроля. От того, что я держал в голове десятки потоков, узлов, групп, решений. Я всё ещё стоял на стене, всё ещё командовал, всё ещё отвечал ударами. Но где-то на фоне уже маячила мысль, от которой я не мог избавиться:

Если так пойдёт дальше — проиграем оба.

Город не падёт сразу. И его армия не возьмёт стены. Но мы износим друг друга до состояния, когда достаточно будет одного сбоя. Одной ошибки. Одного слишком смелого решения.

И он рассчитывает, что первым сломаюсь я.

Я медленно выдохнул, ощущая якорь — ровный, тяжёлый, всё ещё стабильный. Он держал. Пока держал.

— Ладно, — прошептал я, глядя на тёмное поле перед стенами, где огни осадных лагерей горели ровно и спокойно. — Значит, будем смотреть, кто моргнёт первым.

Затишье пришло не как милость, а как передышка в драке, когда оба соперника на секунду отпускают хватку, чтобы вдохнуть и снова вцепиться друг другу в горло.

Над полем висел дым. Не такой густой, как после больших ударов, а тонкий, растянутый — будто сама земля устала гореть и теперь просто тлела. С той стороны слышались команды, перестук железа, лязг цепей, глухие удары молотов по дереву. Они чинили осадные платформы и заново выстраивали связки. Мы — латали узлы, меняли магов, оттаскивали обморочных в подземные залы, где им хотя бы было чем дышать.

Я стоял на стене и смотрел вниз, а город под ногами тихо дрожал, как зверь, который уже сутки держит удар, но всё ещё не падает. Якорь внутри бился ровно — не радостно, не торжественно. Просто работал. Как сердце, которому плевать на слова.

— Пауза минут на двадцать, — коротко доложил Илья, поднявшись на площадку рядом. На лице — серость, на пальцах — следы рунной пыли. — Они перестраивают ритуальную линию. Мы тоже можем…

— Не «можем», — перебил я. — «Должны». Меняйте людей каждые десять минут. Кто перекипел — вниз, даже если орёт, что «ещё может». Пусть орёт в подвале.

Илья кивнул, но не ушёл.

— Ты что-то задумал, — сказал он наконец. Не вопрос. Констатация.

Я промолчал секунду, слушая, как ветер тащит по зубцам пепел.

— Задумал, — признался я. — Потому что так мы просто перемелем друг друга. И он на это и рассчитывает.

— А что ты предлагаешь? — спросил он, и в голосе было то самое напряжение, когда человек понимает: «Сейчас будет глупость», но надеется, что глупость окажется умной.

Я посмотрел вниз, на поле. Там, среди шатров, рунных столбов и укреплений, двигались люди. И среди них — черновская элита. Я не видел самого Чернова, но чувствовал его присутствие, как кость в горле: не больно, но мешает дышать.

— Я предложу ему поединок, — сказал я.

Илья молча выругался.

— Слушай… — начал он.

— Я не прошу разрешения, — ответил я спокойно. — Я просто предупреждаю.

Он посмотрел на меня долго, затем отвёл взгляд, будто боялся увидеть в моих глазах что-то лишнее.

— Если он выйдет, — глухо сказал Илья, — это будет ловушка.

— Если он не выйдет, — ответил я, — это будет ответ.

Он хотел что-то добавить, но в этот момент на стене появилась Марина. Она подошла тихо, без суеты, но я заметил, что она держит руку ближе к поясу — привычка человека, который давно перестал верить в мирные разговоры.

— Ты хочешь выйти? — спросила она.

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не стала спорить. Только чуть сжала губы.

— Тогда хотя бы не делай из этого театр, — сказала она тихо. — Не надо громких слов. Не надо позы.

— Не переживай, — ответил я. — У меня с театром всегда было плохо.

Глава 17

Я шагнул вперёд и поднял руку.

Руна связи на стене вспыхнула, и по всей линии обороны пробежала короткая вибрация — та самая, которая расходится, когда город слушает команду. Маги на соседних башнях повернули головы. Стражники замерли, кто-то даже перестал дышать. Они не знали, что я собираюсь сделать, но чувствовали: это не очередной приказ «держать» или «сменить».

Я вышел на самый край стены, открыто, не прячась за зубцами, и усилил голос