Мёртвые души 8. Туман - Евгений Аверьянов
Я решил рискнуть: вместо аккуратного шага сделал резкий рывок с одной платформы на другую. Воздух под ногами дрогнул, я пролетел дальше, чем рассчитывал, и едва не свалился вниз. Удержался в последний момент, ухватившись пальцами за край собственной же конструкции.
— Красавец… вот рискнул бы так в бою — уже бы трупом лежал, — пробормотал я, поднимаясь обратно. Сердце колотилось в груди, но в крови уже плескался азарт.
Я попробовал ещё раз — быстрее, точнее, и теперь рывок дался легче. Всё же чувствовалось: стоит подобрать правильный ритм, и это станет моим оружием не хуже клинка.
Потом в голову пришла идея похуже.
Я усилил поток под платформой, а сверху выставил щит. Воздух сжал, направил — и внезапно подбросило так, будто меня катапультой выстрелили в небо.
— Да чтоб тебя! — успел выкрикнуть я, когда ноги оторвались от поверхности. Радость от толчка быстро сменилась паникой: платформа исчезла, щит дрогнул, и я камнем пошёл вниз.
Удержался на грани — успел соткать новую опору, плюхнулся на неё, едва не выронив клинок.
— Гениально… сам себе катапульта. Ещё чуть-чуть — и был бы фарш, — выругался я, с трудом восстанавливая дыхание.
Вдохнул, выдохнул и решил: ладно, хватит цирка — попробую что-то более практичное.
Соткал перед собой плотный щит, но не вертикально, а под углом, словно невидимую стенку. Подпрыгнул и ударил по ней ногой.
Щит сработал — я оттолкнулся, перелетел на следующую платформу. Но ударная волна хлестнула по ступням так, что зубы свело.
— Ай, мать твою… — выдохнул я, морщась. — Если такой барьер выставить под врагом, ему точно весело не будет. А мне вот не весело ни разу.
Я потряс ногами, прогоняя тупую боль, и уже собирался повторить эксперимент, когда взгляд зацепился за воду внизу.
Гладь тёмно-синяя, спокойная, но в глубине что-то шевелилось. Силуэты, крупные, слишком крупные. От них будто тянуло холодом, хотя ветер был тёплый.
Я застыл, вглядываясь вниз. Щупальцы ли это? Хвосты? Или мне кажется?
Нет, не кажется.
Холодок пробежал по спине, и я тут же отогнал мысль о проверке.
— Ну вас к чёрту, — пробормотал я. — Вы там плавайте, а я сверху обойду.
Поднял новые платформы, уводя себя чуть в сторону, дальше от подозрительных теней.
И внутри мелькнула мысль: магия — это ведь не только пушки и щиты. Иногда лучше просто не связываться.
Я набросал перед собой ещё одну платформу, потом ещё — и вдруг понял, что можно двигаться быстрее.
Платформа — рывок — следующая платформа.
Ступень за ступенью я продвигался вперёд, и чем лучше ловил ритм, тем меньше сил тратилось.
Сначала всё выглядело коряво: то в сторону заносило, то щит под ногой рушился раньше времени. Но постепенно я вошёл во вкус.
Рывок, опора, прыжок. Снова рывок, снова опора.
Вода внизу отдалялась, будто я взбирался по невидимой лестнице прямо в небо.
И с каждой новой ступенью внутри росло странное чувство свободы. Будто я наконец-то сорвал стоп-кран, что сдерживал меня всё это время.
— Вот он, новый уровень… — пробормотал я, едва сдерживая ухмылку.
Но стоило замедлиться, как радость сменилась тревогой: впереди, сквозь легкую дымку, показался берег.
Тёмная полоса суши на горизонте.
Я замер, глядя туда.
В груди закололо — и радость, и тревога вперемешку.
«Сил стало больше, — подумал я. — Но и испытаний, похоже, прибавится».
Платформа качнулась под ногами, и я крепче сжал рукоять клинка.
«Я сам себя сдерживал. Если сложить десятки мелочей — выйдет сила. Главное, что не слишком поздно понял. Надеюсь, что ещё не поздно».
Интерлюдия. Материк.
Серое марево стелилось над равниной, закрывая горизонт. Там, где недавно тянулись деревни и поля, теперь клубился дым — чёрные столбы поднимались в небо, будто костры великанов. Воздух горчил, глаза резало, даже стены города пропитались запахом гари.
У стен крепости сгущался туман. Сначала он казался обычным утренним паром, но в его завихрениях проступали тени — вытянутые фигуры, иногда слишком высокие, иногда слишком широкие, чтобы быть человеческими. Они стояли неподвижно, словно ждали знака, и от этого ожидания веяло холодом.
С башен города тревожно били в колокола. Гул металла расползался по улочкам, заглушая кашель и крики детей. Он не призвал к оружию — он предупреждал: беда у ворот.
Звон колоколов согнал людей на улицы. Одни бежали к стенам — с вёдрами, факелами, кто-то тащил старые копья или просто палки. Другие, наоборот, искали тёмные углы и подвалы, надеясь отсидеться.
— Опять они… — прошептал кто-то в толпе.
— Сколько ещё выстоим? — отозвался другой голос, глухой, будто сам себе.
Лица людей были одинаковы: бледные, усталые, без искры надежды. Для них это не первая тревога. Но каждый раз, когда туман приходил к стенам, казалось, что сил сопротивляться остаётся всё меньше.
Улицы наполнились шумом, но в этом шуме слышалось больше страха, чем решимости. Дети тянули родителей за руки, женщины плакали, мужчины молчали и не поднимали глаз.
На стенах уже собирались воины, и весь город тянулся туда взглядами, словно в поисках ответа — а стоит ли вообще ждать защиты?
На зубцах стены толпились воины. Доспехи у многих были потрёпаны, кольчуги проржавели, мечи и копья давно не знали настоящей кузни. Луки натянуты, стрелы дрожали в тетивах, но в руках чувствовалась усталость.
Командиры ходили вдоль рядов, выкрикивали приказы — но их голоса звучали глухо, пусто, словно никто толком не верил в то, что можно удержать натиск.
Солдаты переглядывались, и в этих взглядах не было героизма. Там была только обречённость. Каждый понимал: это не битва за победу. Это отсрочка конца.
Снаружи в белой пелене ещё не было видно врагов, но туман медленно полз к стенам, и сердце каждого сжималось от этого молчаливого наступления.
Внизу, у ворот, несколько жителей, подхватив детей и пожитки, пытались ускользнуть прочь.
За стенами начиналась настоящая толчея.
Женщины, прижимая к груди детей, протискивались к задним воротам. Мужчины в спешке запрягали телеги, кидали на них что попало — узлы с одеждой, мешки с зерном, даже треснувшие горшки.
Крики перемешивались с плачем и лаем собак.
У прохода собралась давка: кто-то падал, кто-то ругался, кто-то отчаянно умолял пропустить вперёд. Солдаты у ворот не пытались остановить беглецов. Наоборот, стояли в стороне, с пустыми лицами, будто рады были, что часть горожан уйдёт и не станет лишним грузом во время осады.
Глава 16
Верхушки
