Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

В палате было почти темно, мы зашли туда вместе с отцом. Я понимала, что он приехал не просто так. Знала, что мама уже не поправится. Знала почти с самого начала.

Она лежала с закрытыми глазами, практически не дыша. Можно было подумать, что она спит, и я подошла и взяла ее за руку. Крепко зажала ладонь, повторяя про себя только одну фразу: «Я не смогу тебя отпустить, мам».

— Виола? — Это был мамин голос, но не такой, каким я его помнила. Он стал слабым и тихим, слова почти не разобрать.

— Мам? — сказала я. — Папа приехал, как ты и просила.

— Здравствуй, Фрэнк, — тяжело вздохнула она. Отец подошел ближе, опустив взгляд.

— Прости, Лин. — Он взял ее тонкую ладонь в свою. Не знаю, за что конкретно извинялся, но в моих воспоминаниях не было картин, где они когда-либо держались за руки.

Мама на мгновение открыла глаза и посмотрела на нас. А потом снова закрыла. И я знала: все разрешится в эти часы.

И я вынесу. Выживу. Выдержу ради нее.

Я склонилась к маме и обняла ее. В последний раз почувствовав, как обнимают тонкие, худые руки, которые раньше были такими красивыми и мягкими. Она ничего больше не говорила, просто прижимала меня к себе.

— Береги ее, ладно? — тихо обратилась она к отцу. Он кивнул, а я продолжала смотреть в окно, где привычный серый дождь царапал стекла. И тогда я поняла, что ненавижу дождь.

Воспоминания прорываются, словно подснежники из-под корки льда. Возвращается ее лицо, усыпанное такими же, как и у меня, веснушками. Она грустно смотрит на меня с порога. В ее руках медицинские снимки.

Я не могу спасти маму! Не могу спасти!

Глаза наполняются слезами. Они бегут по щекам, и я не в силах их остановить. Даже вытереть не могу, все еще дрожащими руками сжимая письмо. В горле рождается низкий стон, переходящий в беззвучный плач, а потом в один долгий бессловесный вопль. Но я продолжаю читать…

Я не знаю, сколько прошло минут, часов, дней. Все дальнейшие события слились в один общий поток. Людей, документов, соболезнований. Отец мелькал туда-сюда, решая накопившиеся дела: занимаясь похоронами, продавая дом, забирая мои документы из школы. Я думала, буду жить с ним, но он покачал головой.

— В Эдмундсе учатся только мальчишки, — произнес, закидывая вещи в багажник машины. — Это военная школа, Ви. Я устрою тебя в лучший женский пансионат страны. Лето можешь провести со мной, если захочешь.

Мне было все равно.

— Да, и когда приедем, то лучше, если ты будешь называть меня как все: «сэр».

Я опустила взгляд на подлокотник, принявшись ковырять расходящийся шов на ткани.

— Хорошо, сэр.

Он отклонился на кресло, тяжело вздохнув и потирая подбородок. Я так ждала хотя бы одной эмоции на его лице, хоть каплю искренности в словах, но он промолчал. А потом просто завел машину.

А дальше была дорога. Долгий путь, проходивший в молчании. О чем нам было говорить? Я не жила с ним столько лет. Если он и спрашивал что-то, то все вопросы были формальными, и мне не доставалось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей.

Мы остановились перед одноэтажным старым зданием. Я вышла из машины, так как внутри была жуткая духота, и села на лавку, откинувшись назад, в тень.

— Виола? — позвал отец. Но я не обернулась. — Мне надо забрать бумаги на одного мальчишку. Это займет максимум час.

Я едва слышала, как он закрыл машину и ушел. Не обратила внимание, что кто-то сел рядом, пока ты не заговорил.

— Тайлер, — сказал ты, снял рюкзак и закинул его на колени.

— Виола.

— Ну и куда мы двигаем теперь? — Твои слова прозвучали, как вызов.

— Понятия не имею, — ответила я.

— Они считают, что другая школа сможет меня удержать.  Ну-ну. Жалкие идиоты.

— Удержать? — переспросила я.

— Моя мама погибла. Младшая сестра тоже. — Твой тон был как лед. — Только из-за этого они относятся к моим выходкам снисходительно. И это бесит еще больше!

На секунду я ощутила, будто от тебя вот-вот полетят раскаленные молнии, словно ты решил схватить сам воздух и от злости разорвать его на части.

— Нет таких стен, которые меня сдержат. Пусть хоть в третий детский дом отправляют, я все равно сбегу.

— Моя мама тоже умерла. Неделю назад.

Не знаю, зачем я сказала это. Может, хотела поделиться с тем, кто понимает, а может, просто с языка слетело. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, освященные высоким дневным солнцем. Никто не хотел первым отводить взгляд.

— У тебя есть хотя бы есть… — Но тебе не дали договорить.

— Ламм, поднимайся, — скомандовал отец, и я с трудом узнала его голос. Тон был другим. Он больше не был Фрэнком или папой, теперь перед нами стоял полковник Максфилд. — Виола, и ты тоже, чего сидишь?

— У меня никого нет, — прошептала я и зашагала следом.

Я не винила тебя за злость на весь мир. Сама чувствовала себя растерянной. И, кажется, мы друг друга поняли. Сидя на заднем сидении папиной машины, в какой-то момент этого странного путешествия ты коснулся моей руки и накрыл ее своей. Я посмотрела на тебя, а ты, улыбнувшись, кивнул. Тогда я поняла, что теперь не одна.

Я до сих пор ношу в кошельке нашу общую фотографию. Она напоминает мне о доме. И о том лете. Знаешь, ведь в моей школе учились только девушки. Помню, как впервые одна из соседок спросила о моих друзьях, и я показала ей наше фото. Девчонки тут же принялись расспрашивать меня о каждом, выуживая интересные подробности. Не скрою, я несколько приукрасила некоторые события, ведь что интересует девчонок? Естественно, романтика.

Пришлось наврать про мой первый поцелуй. Ну правда, Тай, кто в четырнадцать не врал об этом?

Обычно в компании из пяти девушек только одну целовали по-настоящему. У остальных же обязательно случался тот самый идеальный роман, с идеальным воображаемым парнем и первым идеальным поцелуем где-нибудь в летнем лагере, за городом у бабушки, ну или, на худой конец, во время концерта местной рок-группы. Главное, парень тот обязан жить как можно дальше. Желательно в другой стране. Вот и у меня был такой. Не рассказывать же им ту настоящую