Земля - Евгений Аверьянов

— По традиции, — сказал он. — Поединок. Если ты падёшь — город исчезнет. Если я — мы уходим. Без долгов. Без продолжения.

Я кивнул.

— Принимается.

В степи повисла тишина. Тысячи глаз смотрели на нас, и я чувствовал — для них этот бой уже стал песней. Не о ненависти. О выборе.

Кха’рруд сделал шаг назад, разводя руки, показывая открытые ладони.

— Без оружия, — добавил он. — Без доспехов. Как положено.

Я начал расстёгивать броню.

Перед поединком всегда есть миг — не до удара, а до смысла. И в этот миг я понял: сегодня город не будут штурмовать.

Сегодня будут говорить языком силы, который обе стороны понимают одинаково.

Я снял броню медленно, без спешки, и положил её на землю у самой кромки степи. Металл тихо стукнулся о камень — сухо, буднично. Клинок лёг рядом, лезвием от меня. Сегодня он был не нужен.

Кха’рруд делал то же самое. Его доспехи выглядели проще, грубее, но каждый ремень, каждая костяная пластина была пропитана историей. Он снял всё до пояса, оставшись в одних штанах и сапогах, покрытых пылью степей. Шрамы на его теле были не показными — они не кричали, а молчали, как старые вехи.

Аррах-наз загудели.

Не рёвом — низким, протяжным гулом, похожим на ветер в ущелье. Для них это было священное зрелище. Поединок без оружия, без магии, без уловок. Только сила, тело и воля.

Мы вышли друг к другу.

Несколько шагов.

Ещё.

Кха’рруд остановился первым, ударил себя кулаком в грудь — знак начала. Я ответил тем же. И в следующий миг он пошёл вперёд.

Первый удар был тяжёлым. Не резким — именно тяжёлым, как падающий камень. Я ушёл в сторону, почувствовав, как воздух за спиной дрогнул от силы промаха, и тут же ответил — коротко, в корпус. Удар прошёл, но будто в скалу. Он даже не качнулся.

Мы сблизились.

Захват.

Попытка подсечки.

Мгновенный контрзахват.

Он был чудовищно силён. Не «орк силён» — а просто силён, без скидок. Каждый его приём был прямолинеен, но выверен. Я — быстрее, точнее, экономнее. Мы быстро поняли это друг о друге.

Он начал ловить меня на сближении, прижимать массой. Я — работать по суставам, по равновесию, сбивать дыхание. Несколько раз мы падали в пыль и тут же поднимались, не давая толпе ни секунды, чтобы выдохнуть.

Пыль забивалась в рот. Пот стекал по спине. Удары становились короче, злее.

Где-то на третьей минуте я понял, что могу закончить бой.

Не сразу, не красиво — но могу. Пара точных движений, рывок, перегрузка, и он не встанет. Я чувствовал это ясно, как чувствуют правильную траекторию удара.

И сознательно не сделал этого.

Не из жалости.

Из понимания.

Этот бой был не про победу. Он был про равенство.

Кха’рруд тоже понял. Я увидел это в его взгляде, когда он, тяжело дыша, пошёл на очередной размен, уже не пытаясь беречь силы. Мы начали биться не за исход — за право выдержать.

Поединок затянулся.

Орда постепенно стихла. Гул сменился напряжённой тишиной. Тысячи воинов смотрели, как два тела, давно вышедшие за пределы обычных возможностей, снова и снова сходятся, падают, поднимаются.

У меня дрожали руки. Не от страха — от перегруза. Якорь молчал. Магия была заперта. Всё решало тело.

Кха’рруд дышал хрипло. Его удары стали реже, но тяжелее. Один раз он всё-таки поймал меня — удар в плечо, от которого потемнело в глазах. Я ответил коленом в корпус, и он отступил на шаг.

Последний рывок мы сделали одновременно.

Без тактики.

Без расчёта.

Просто шаг вперёд.

Мы столкнулись, сцепились, потеряли равновесие — и рухнули в пыль, каждый по свою сторону. Я попытался подняться — и не смог. Тело отказалось. Слишком много. Слишком долго.

Кха’рруд лежал так же. Грудь вздымалась. Руки дрожали.

Прошла секунда.

Другая.

Никто не встал.

И орда загудела снова — иначе. Глубоко. Утверждающе.

По традициям Аррах-наз это значило одно: равенство. Конфликт исчерпан. Ни победителя, ни побеждённого. Никто никому не подчиняется.

Я лежал, глядя в серое степное небо, и впервые за долгое время позволил себе просто… быть.

Бой закончился.

И город за моей спиной — остался стоять.

Огонь вспыхнул сразу в десятках мест.

Не тревожный — праздничный. Высокие костры, сложенные из сухих степных коряг, дали ровное пламя, вокруг которого тут же закрутилась жизнь. Мясо — много мяса — жарилось на решётках и вертелах, жир шипел, падал в огонь, поднимая искры. Барабаны загрохотали так, что земля под ногами отзывалась гулом, а щиты, сложенные у костров, использовали как резонаторы — по ним били ладонями, древками, кулаками.

Аррах-наз праздновали.

Те самые воины, что шли плотными рядами, молчаливые и тяжёлые, теперь смеялись, толкались, пили из огромных чаш, перекидывались кусками мяса, как трофеями. Кто-то затянул протяжную песню — грубую, но ритмичную, под которую сразу подстроились барабаны.

Меня усадили ближе к центральному костру.

Не как пленника. Не как наблюдателя. Как гостя.

Передо мной поставили чашу с густым, терпким напитком — пахло травами и дымом. Кто-то хлопнул меня по плечу так, что я едва не пролил половину, и расхохотался, увидев мою реакцию. Здесь это было нормально. Здесь сила измерялась не манерами.

Я оглядывался и ловил себя на странном ощущении.

Ещё несколько часов назад эти же руки держали оружие. Эти же глаза смотрели на мой город, как на цель. А теперь — праздник. Мир. Смех.

Контраст был резким, почти болезненным. И при этом — честным.

Кха’рруд появился рядом не сразу. Когда появился — без пафоса, без охраны, просто сел напротив, протянул мне свою чашу и стукнул ею о мою.

— Хороший бой, — сказал он просто.

— Да, — ответил я и отпил. Напиток оказался крепче, чем выглядел. Горло обожгло, но приятно.

Мы сидели молча какое-то время, наблюдая за ордой. За тем, как воины меряются силой уже без злобы, как старые бойцы что-то объясняют молодым, показывая движения руками, как смех перекрывает даже барабаны.

— Я понял, — сказал Кха’рруд внезапно, не глядя на меня. — Ты поддался.

Я не стал отнекиваться. И не улыбнулся.

— Вождь в глазах орды должен быть непобедимым, — ответил я спокойно. — Если бы я закончил бой, ты бы выстоял телом. Но не образом. А это хуже.

Он повернулся ко мне. Долго смотрел. Потом медленно кивнул.

— Ты понимаешь