Мёртвые души 9. Земля - Евгений Аверьянов

Где-то справа один из воздушников ругается так, что слышно через весь лагерь.

— Я пришёл за вашим командиром, — спокойно напоминаю я в тишине между очередной серией ударов. — Где он?

Меня, конечно, никто не спешит проводить.

Третья сотня выходит уже не так уверенно.

Кто-то из них видел, как я вырезал первый и второй отряды, кто-то просто слышал крики и теперь пытается убедить себя, что «там ничего страшного, просто врагу повезло».

По движениям видно: они всё ещё готовы драться, но внутри у каждого что-то уже скребёт.

Теперь они идут плотнее, щит к щиту, копья выступают единым частоколом. Между ними прячутся маги — аккуратные жесты, тихие слова. Над всей этой массой медленно формируется полупрозрачный купол — их собственная защита, внутренняя.

Ах вот вы как решили.

Строй «черепаха», усиленный магическим куполом.

Хорошая идея, если ты боишься дальних ударов.

Плохая — если враг не собирается бить издалека.

Я не меняю темпа.

Не ускоряюсь.

Просто продолжаю идти вперёд.

Щиты смыкаются, копья нависают. Один неверный шаг — и меня проткнут с десяток раз сразу.

Если бы я был ими — я бы тоже поставил на этот момент.

Но я — не они.

Последние пару метров я прохожу, не поднимая меча.

Копья выдвигаются, мышцы напрягаются, маги готовятся закрепить успех очередным залпом.

Я делаю шаг, от которого почему-то всем становится… не по себе.

Не потому, что там есть какая-то особая хитрость.

Просто в этот момент пространство внутри строя начинает считать по-другому.

Клинок поднимается.

И опускается.

Не быстро. Не резко.

Как будто я просто провожу линию на карте.

В месте, где линия проходит, щиты перестают быть щитами. Они ничем это не выдают — просто перестают выполнять свою функцию. Дерево ещё есть, металл ещё есть, но связи между элементами уже нет.

Первый удар копья о такой «щит» превращает его в набор досок, которые расползаются в стороны, не удерживаясь ни на заклёпках, ни на ремнях.

Глава 11

Строй делает вдох, чтобы ударить, и в этот момент сам подкашивается.

Я шагаю внутрь.

Если смотреть со стороны, то это, наверное, выглядит как хаос: удары, крики, вспышки магии.

Но внутри — странно спокойно.

Вокруг меня образуется полоса пустоты — как вода, раздвинутая лодкой.

Люди пытаются закрыть брешь, но каждый, кто оказывается на расстоянии клинка, теряет эту возможность.

Кто-то падает сразу, кто-то успевает сделать ещё шаг, кто-то всего лишь роняет оружие — но строй всё равно не успевает схлопнуться.

Удары по доспеху следуют один за другим.

Сотни ударов.

Они не прекращаются, пока я двигаюсь.

Где-то слева звенит по пластине меч, справа ломается об плечо копьё, сзади кто-то пытается ударить ножом под ребро.

Всё это гаснет так же, как первый воздушный сгусток — в мягком, почти ленивом отзвуке.

Кто-то из магов наконец решается ударить по своим же, чтобы достать меня.

Вспышка — и по куполу, которым они сами себя накрыли, идёт волна.

Какие-то печати не выдерживают, рвутся.

Где-то в стороне валится на землю свой же воин, пойманный чужим заклинанием.

Я не вмешиваюсь в их ошибки.

Я просто пользуюсь результатом.

Земля под ногами превращается в кашу: грязь, обломки, кровь, обрывки ткани.

Пахнет железом, дымом и потом.

Я замечаю это как факт, без эмоций.

Просто отмечаю, чтобы не поскользнуться.

Проходит ещё десять минут, пятнадцать, двадцать.

Состояние странное: тело работает, как отлаженный механизм, дыхание ровное, мышцы не забиваются.

Я знаю, что усталость придёт потом, но сейчас её нет.

Есть только ритм.

Шаг.

Удар.

Шаг.

Срез.

Шаг.

Поворот.

В какой-то момент я понимаю, что никто больше не пытается ударить меня в спину.

Не потому, что не могут — потому что тех, кто заходил сзади, больше нет.

Передо мной — всё меньше людей.

Сначала строй ломается по краю — несколько человек инстинктивно отступают назад, сбивая тех, кто позади.

Потом трескается центр — один падает, двое пытаются его поднять, трое спотыкаются.

И вот уже вся конструкция из людей, стали и страха разваливается на отдельные куски.

Кто-то бросает оружие и пятится.

Кто-то, наоборот, идёт до конца и получает свой финальный удар.

Кто-то просто замирает, не в силах ни атаковать, ни бежать.

Я их не догоняю.

Не добиваю тех, кто откровенно отступил из зоны боя.

Мне не нужны лишние трупы — мне нужно, чтобы хоть кто-то донёс до Чернова, что здесь произошло.

Тем не менее во все стороны от клинка, периодически вылетают лучи энергии, последствия которых не очень нравятся врагам.

Через полчаса я понимаю, что вокруг меня почти никого не осталось.

Те, кто ещё может держать оружие, стоят далеко, на границе лагеря.

Они не делают ни шага вперёд.

Между нами — полоса земли, на которой уже никто не шевелится.

Я оглядываюсь и двигаюсь дальше — к центру лагеря.

Туда, где должен быть командир.

Вояки расступаются сами.

Кто-то садится на землю, кто-то отступает спиной вперёд, не сводя с меня глаз.

Они уже не воспринимают меня, как врага, которого можно убить.

Я для них — событие, которое нужно пережить и забыть, если повезёт.

— Я пришёл за вашим командиром, — повторяю я, не повышая голоса.

Где-то впереди, в глубине лагеря, кто-то всё-таки собирается с духом и выходит навстречу.

А я продолжаю идти, чувствуя, как клинок в руке остывает.

Работа ещё не закончена.

Командир нашёлся почти там, где я и ожидал — ближе к центру лагеря, возле ещё не до конца разобранной командной палатки.

Его было трудно перепутать с кем-то ещё.

Хорошая броня, подогнанная, а не с первого склада. Магические нашивки на плаще. Клинок у пояса, не просто парадный. На рукавах — метки рода. Молодое лицо, ещё без той тяжёлой маски цинизма, которую носят его старшие коллеги.

Сейчас всё это мало помогало.

Он стоял на коленях.

Одна рука упиралась в землю, пальцы дрожали, цеплялись за грунт так, словно могли удержать его от дальнейшего провала. Вторая вяло висела, стянута ремнём — видно, недавно сломал или вывихнул, кто-то попытался шинировать прямо в бою.

Рядом валялись его телохранители. Несколько тел в дорогих доспехах, на которых ещё угадывались следы защитных чар. Трое лежали лицом вниз, один — на спине, глядя в серое небо тусклыми глазами, в которых уже не было вопроса.

У командира вопрос остался.

Он поднял голову, когда я подошёл ближе.

Глаза — едкие, серые, с тем самым знакомым