Мёртвые души 10. Меченные - Евгений Аверьянов

Я отступил, впервые за бой по-настоящему зло.

— Ага, — выдохнул я, хрипло. — Вот вы как.

Правый уже готовил следующее давление по якорю. Я видел по его пальцам, по тому, как он держит ладонь — будто нащупывает невидимую струну.

Я не дал ему завершить.

Сместился вперёд и ударил клинком в землю перед ним — не в него. Земля взорвалась песком, не магией, а простым, грубым ударом. Песок ударил в лицо, в глаза. Он инстинктивно прикрылся — и на эту долю секунды потерял фокус.

Мне хватило.

Я рубанул по его плечу. Не глубоко, но так, чтобы рука стала чужой.

Он зарычал, впервые выдав эмоцию. Не страх. Боль и… злость на себя.

Левый тут же попытался закрыть его, перехватить темп, заставить меня не добивать.

— Не выше! — резко бросил он правому.

Вот оно.

Первый реальный крик.

Правый, тяжело дыша, ответил почти одновременно:

— Ты хочешь, чтобы нас стерли?!

Я замер на полшага. На мгновение. Потому что услышал не «нас убьют». А «нас сотрут».

И в голове сложилось ровно так, как и должно было сложиться:

Вас держат на коротком поводке.

Не фигурально. Буквально.

Не просто правила. Ограничитель. Стена, которую нельзя пересечь — иначе не «накажут». Иначе удалят.

Я ухмыльнулся, но без радости.

— Понятно, — сказал я тихо. — Теперь понятно.

Левый атаковал снова — как будто моя пауза была шансом вернуть контроль. Он пошёл серией быстрых ударов: воздухом в руки, песком в ноги, короткими импульсами по якорю через фон.

Я отбивался клинком, экономно, но каждый удар по якорю отзывался в груди как неправильное биение. Доспех держал, но отдача копилась. Это было похоже на драку в доспехах с кувалдой: тебя не пробивают, но разбалтывают.

Я сделал ещё один выбор. Неприятный.

Перестал играть.

Перестал оценивать.

Перестал «узнавать».

Я пошёл на убийство.

Первым — правый.

Он уже был поврежден, рука висела плетью, но он всё ещё пытался давить на основу. И именно это делало его опаснее левого: левый бил по телу и ритму, правый — по моему внутреннему основанию.

Я шагнул к нему в момент, когда левый замахнулся очередной воздушной связкой. е отбил её. Принял.

Удар пришёл в грудь, сбил дыхание, как будто меня пнула лошадь. Доспех погасил часть, но тело всё равно согнулось. Песок из лёгких не вышел — он там появился.

Но этот удар позволил мне оказаться в нужной точке — ближе к правому, чем левый рассчитывал.

Правый поднял ладонь. Я видел его глаза — в них была не ненависть. В них была паника профессионала: «если сейчас не остановлю — нас обоих спишут».

Я рубанул.

Клинок вошёл в шею. Не красиво. Не как в кино. Просто вошёл, потому что он был ближе, чем должен.

Правый дернулся, захрипел и упал на песок, хватаясь за горло. Защитные символы на его груди вспыхнули на секунду — и погасли. Как лампочка, которую выключили.

Левый остановился так резко, будто кто-то ударил его по затылку.

Я почувствовал, как его магия дрогнула. Как будто он на мгновение потерял не контроль — смысл.

— Ты… — выдохнул он. — Ты не понимаешь…

— Я как раз начинаю понимать, — ответил я и шагнул к нему.

Он отступил, но не в панике. Он пытался держать форму, даже когда форма уже трещала.

Он сделал то, чего не делал раньше: поднял силу чуть выше. Не до «предела», но выше, чем разрешено. Я это почувствовал сразу — фон стал гуще, тяжелей.

И тут же он сам себя остановил.

Стиснул зубы, выругался, и снова спустил поток.

— Не выше, — сказал он уже себе, как молитву.

Я выдохнул.

— Вот и всё, — сказал я. — Это и есть ваша жизнь?

Он бросился.

Прямо, без хитрости. Как человек, которому больше не на что опереться, кроме собственного тела и злости.

Я встретил его клинком.

Он попытался выбить оружие, ударил по запястью, снова и снова, быстро, грамотно. Клинок дрожал, рука немела. Я чувствовал, как суставы устают. Как мышцы становятся тяжёлыми.

Он ударил по якорю — коротко, почти незаметно. И мне на секунду показалось, что меня ведёт назад, вглубь, в зал реактора, к тем жгутам, которые пытались сделать меня узлом.

Я рявкнул — не от боли, от злости — и ударил лбом в его нос.

Противник отшатнулся, кровь капнула на песок. Он моргнул. Я не дал ему восстановить дистанцию.

Рубанул по бедру. Потом по плечу. Потом по животу — не глубоко, но так, чтобы дыхание сбилось.

Он всё ещё держался.

— Не… — выдохнул он, будто хотел сказать что-то ещё.

— Не выше, — закончил я за него.

Он смотрел на меня ненавидяще. Но в этой ненависти была не моя вина. Там была его жизнь, которую ему запретили прожить.

Я сделал последний шаг.

И вонзил клинок ему под ребро, туда, где доспехи редко закрывают полностью.

Он захрипел, попытался ударить в ответ — рука поднялась и упала, как чужая.

Я выдернул клинок, и он осел на песок, медленно, почти аккуратно, словно не хотел пачкать форму.

Доспех на мне погасил последнюю вспышку его магии — слабую, уже без смысла.

Я стоял и дышал.

Дышал тяжело, по-настоящему. В груди жгло. Шея болела так, будто мне туда забили камень. Якорь внутри бился неровно — не от ранения, а от того, что по нему били слишком долго и слишком точно.

Я посмотрел на двоих мёртвых.

На одного сломанного, который всё ещё был где-то рядом — я слышал его сиплое дыхание, но не видел.

И впервые за долгое время мне не хотелось ни сарказма, ни красивой финальной мысли.

Я вытер клинок о песок — бессмысленно, но привычно.

И почувствовал, как тело начинает дрожать. Не от страха. От усталости, которую уже не сбросишь усилием воли.

Оба Меченных были мертвы.

А я — жив.

И очень, очень вымотан.

Но хуже всего было другое: я точно знал, что они здесь были не сами по себе.

И что отчёт о них уже куда-то ушёл — даже если никто не успел «включить маяк».

Система не любит пустоты.

А я только что сделал ей пустоту из двух человек.

После боя всегда наступает странная тишина.

Не та, приятная — «всё закончилось». А та, которая напоминает: «ты ещё не понял, что именно сделал». Песок успокаивается быстро, кровь — нет.