Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Все кашляют, — перебил Владимир. — Это зима.

— Да дело не в зиме, — упрямо сказал Лют. — Дело в том, что мы здесь уже… сколько? Месяц? Больше?

— Три, — сказал Владимир, и Лют моргнул.

— Три? Ты серьёзно? Я думал…

Он потер лоб.

— Может, я счёт потерял…

— Потерял, — сказал Владимир. — Все потеряли.

Сзади подошёл Микула, прихрамывая. Лицо землистого цвета, под глазами тени.

— Княже, — выдохнул он. — Люди спрашивают… ну… доколе. Они же знают, что ты скажешь, но всё равно спрашивают.

— А что я скажу? — Владимир поднял взгляд.

— Скажешь — стоять. И они стоят. Но… — Микула развёл руками. — Они просто… как будто пустые стали.

Владимир нахмурился.

— А ты хочешь что? Штурм? Самый крепкий город здесь. Пол-отряда положим. Или хочешь уйти? Пусть они скажут всем вокруг, что отбили нас?

— Я не хочу ничего, княже, — устало сказал Микула. — Я просто говорю, что люди умирают. Без толку.

— Не без толку, — выдохнул Владимир. — Ничего не бывает без толку.

— Слушай… — Лют шагнул ближе, — я скажу тебе прямо. Ты стал другой. Дерёшься уже не за землю и не за дань. Ты дерёшься, будто тебе надо… чтобы всё кругом горело.

Владимир медленно повернул голову.

— Ты сейчас что сказал?

— Я сказал, что ты… — Лют сглотнул, — будто жаждешь войны. Как будто ищешь её.

— Война сама приходит, — сказал Владимир. — Я её не ищу.

— Это мы приходим, — буркнул Микула. — Уже третий год ходим. Вся земля вскипает.

— И должна, — бросил Владимир. — Земля должна вскипеть, чтобы очиститься.

— Очиститься от кого? — тихо спросил Лют. — От них? Или от нас?

Владимир вдруг резко выдохнул, как будто в живот ему пришёлся тяжёлый, хлёсткий удар — выдох вышел коротко, сквозь зубы, даже грудь вздрогнула от этого чужого, обидного звука. На миг он оторвал взгляд от земли, брови сдвинулись, плечи чуть приподнялись, будто готовясь отразить что-то, чего не видно глазу, но что уже нависло в воздухе, давящее, неотвратимое.

Но Лют не затих, не отступил, не позволил тишине лечь между ними. Его голос — чуть сиплый, сбивчивый — продолжал звучать, ни на секунду не умолкая. Казалось, слова сами толкались вперёд, вырывались наружу, разгоняя вязкое оцепенение вокруг костра, вонзаясь в вечернюю тишину, где каждый звук отзывался под рёбрами глухим эхом.

Лют говорил всё громче, упрямее, будто хотел докричаться не только до Владимира, но и до тех, кто сидел вокруг, в полумраке, пряча лица в ладонях и дыме.

— Я уважаю тебя, княже. Мы все уважаем. Но… но мы уже не понимаем, ради чего.

— Ради порядка, — сказал Владимир. — Ради того, чтобы больше нигде не было богов этих. Чтобы никто не…

Он запнулся — слова, что только что сыпались резко, вдруг оборвались, будто кто-то незримо ухватил за горло. Губы разомкнулись, но за ними не последовало ни звука; взгляд метнулся в сторону, соскользнул по лицам, по грязному снегу, по тлеющему костру. Всё вокруг замерло на миг, даже огонь будто приглушил своё потрескивание, давая этому молчанию пролиться через всех, кто сидел рядом.

Микула в этот момент тихо опустил глаза, тяжело, как человек, который больше не ищет ни оправданий, ни слов. Его широкие плечи ссутулились, руки скользнули на колени, пальцы бессильно повисли над потемневшей древесиной. В уголках его рта дрогнула тень, будто он хотел что-то сказать, но передумал; лицо стало закрытым, почти каменным, только длинные ресницы дрожали, улавливая отблески огня.

— Ты всё время так говоришь, — тихо сказал он. — Но никто, кроме тебя, этих богов уже не видит. Мы просто дерёмся.

— И будете драться, — резко сказал Владимир. — Пока я жив. Пока Русь стоит.

— Княже… — начал Лют, — люди думают, что ты…

— Что я что? — Владимир шагнул ближе. — Что я безумен?

— Я не говорил этого! — вспыхнул Лют. — Я сказал, что люди думают! Они шепчут ночью, что мы так и будем ходить от города к городу, пока… пока всех не перережем.

— Если надо — так и будет.

— Вот! — выкрикнул Микула. — Слышишь себя?

Владимир посмотрел на него, потом на частокол Мурома. Дым поднимался лениво, словно сам устал.

— А что вы хотите? — спросил он глухо. — Уйти? Что-то оставить недоделанным? Пусть они потом пойдут на нас? Пусть рассказывают всем, что князь киевский слаб? Это война. Война как ремесло. Её не выбирают. Её делают.

— Мы делаем, — сказал Лют. — Только не знаем уже зачем.

— За тем, чтобы было тихо, — сказал Владимир. — Чтобы никто больше не смел поднять голову. Никогда.

Микула посмотрел на него странно.

— Ты устал, княже, — тихо сказал он. — Мы все устали. Но ты сильнее всех.

— Я не устал, — сказал Владимир.

Он отвернулся, не оборачиваясь на чужие взгляды, и медленно, словно сквозь вязкую воду, шагнул к брустверу. Снег под ногами был неровным, серым от золы, и тут и там на нём темнели застывшие, чёрные пятна крови — они не растекались, не исчезали, а цепко вмерзли в наст, будто отметины, которые не возьмёт ни время, ни новый снег.

В воздухе вдруг снова свистнуло — тонко, злое, с тем особым дрожанием, которое сразу узнают все, кто бывал под стеной. Муромские лучники начали стрелять вновь: с дальнего вала, почти не видно за дымом и сумерками, одна за другой взлетали стрелы, исчезая в сизом мареве. Одна стрела прошила воздух совсем рядом, с тихим треском вонзилась в землю всего в двух шагах от него, так глубоко, что на миг снег задрожал, рассыпая в стороны жёсткие ледяные крошки.

Владимир застыл, ощутив, как ветер колышет перья на древке, и снова в груди разлился тот же самый вкус — стылый, острый, будто вся жизнь здесь и теперь висит на волоске, среди этих чужих стен, этой мерзлой крови, этого вечного, непроглядного дыма.

— Видишь? — сказал Владимир почти спокойным голосом. — Они всё равно дерутся. Всё равно. Значит, мы тоже будем.

— До когда? — спросил Лют.

— До конца, — ответил Владимир.

— Чьего конца? — уточнил Микула.

Владимир не сказал ни слова —