Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А когда? — спросила она. — Когда ты вернёшься и скажешь ему: «Сын, это мужская работа»? Ведь так будет, да?

— Мы поговорим, когда вернёмся. Не сейчас.

— Сейчас — лучшее время, — сказала она. — Потому что сейчас ты настоящий. Не в тереме, не под богами. А вот… вот такой.

Он бросил взгляд — усталый, злой.

— Я устал, — сказал он. — Я не собираюсь обсуждать мораль, когда на руках ещё кровь.

— А у меня она тоже есть, — сказала Кира. — Только я её не наношу — я смываю.

На миг всё стихло — даже деревья будто перестали скрипеть. Владимир смотрел на неё долго — слишком долго.

— Ты меня ненавидишь сейчас, да? — тихо спросил он.

— Я… — она запнулась, — я боюсь тебя.

— Бойся, — сказал он. — Это честно.

Владимир задержался на миг, будто собираясь что-то сказать или сделать, но ни взглядом, ни движением не дал ни малейшего знака. Затем повернулся, не оглянувшись, и медленно зашагал дальше — каждый шаг был тяжёлым, будто земля цеплялась за ноги, будто каждая пройденная сажень давалась с усилием. Плащ волочился по грязи, меч волочился по боку, и за его спиной оставалась только размытая полоса следов, которые тут же затягивала слякоть.

Он уходил, словно всё уже было сказано, всё решено, а остался только дым да гул в голове.

Олаф, стоявший неподалёку у шатра, выпрямился и медленно подошёл ближе. Его походка была неровной, тяжёлой, ноги вязли в грязи почти так же, как у князя, но в каждом шаге сквозила иная усталость — старая, прожитая, выученная годами. Он остановился рядом с Кирой, опёрся обеими руками на копьё, переводя дыхание. Лицо его было задумчивым, суровым, глаза бегло скользнули по Кире, по лагерю, по дороге, по исчезающему за дымом Владимиру.

В его молчаливом взгляде читалось всё, что нельзя было выговорить в эту ночь: тревога, стариковское понимание, невидимая тяжесть ответственности. Он ничего не спросил, не одобрил и не осудил — просто был рядом, как бывают рядом те, кто знает цену чужому молчанию и никогда не вмешается первым.

Дым стлался над лагерем густым слоем, крики стихли, но где-то далеко всё ещё потрескивал огонь. Кира почувствовала, что рядом с Олафом стоять чуть легче, будто часть его силы и привычки переносить самое трудное незаметно переходила к ней.

— Ты смелая дура, — сказал он. — Но дура всё равно.

— Спасибо, — выдохнула Кира.

— Не за что. — Он потер щеку. — Только учти: если он сегодня сдержался — это не навсегда.

— Я знаю, — тихо ответила она.

Шатёр был набит до предела: между низкими лавками и брошенными на пол тюфяками почти не оставалось прохода. Солдаты, крестьяне, раненые — все перемешались в один глухой, усталый людской гомон. Кто-то дремал, свернувшись калачиком, кто-то стонал, зажав простыню в зубах, кто-то тянулся за водой и тут же ронял кружку, потому что пальцы не слушались после долгих часов боя или лихорадки. Воздух здесь был неподъёмным — тяжёлый, горячий, вязкий. Он пах гноем, кровью, застарелым потом, чуть сладковатой лихорадкой и ещё — раскалённым железом, которым только что выжгли чью-то рану у входа.

Сквозь эту смрадную толщу тянулся чуть заметный свежий запах травы: Кира снова и снова бросала охапки только что собранных стеблей, листьев, полевых цветов в котёл с кипящей водой. Трава в этом жару сразу темнела, оседала на дно, но на несколько минут забивала вонь, будто закрывала чужую боль самой собой.

Она стояла у очага с медным котлом, обхватив ковш горячими ладонями. Опустила его в кипяток, выждала, пока пар не скрыл всё вокруг пеленой, и только тогда позволила себе выдохнуть. Ополоснула руки в воде до того, что кожа на пальцах покраснела, стала будто бы не своей, чужой. Тепло жгло, но в этом было что-то успокаивающее: сколь бы вокруг ни ревел и стонал шатёр, здесь она могла хоть на секунду почувствовать, что ещё держит что-то под контролем.

Сквозь шум, сквозь жар, сквозь запахи Кира чувствовала себя частью этого странного, тяжёлого мира — среди криков и крови, трав и металла, среди людей, которым нужна была не надежда, а простая забота. Она стиснула зубы, стряхнула с пальцев капли и взяла следующий чистый бинт.

— Следующий!

Двое дружинников, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, протискивались меж лавок, таща на самодельных носилках раненого. Парень был совсем молод — едва перешагнул двадцать лет, щёки ещё не загрубели от бороды, на виске багровела разбитая гематома, кожа вокруг уже лоснилась от крови и грязи. Глаза его метались в лихорадке — то закрывались, то вновь распахивались широко, будто он никак не мог поверить, что всё это происходит с ним, а не с кем-то посторонним.

Рассечённое бедро, перебинтованное кое-как полосой холста, истекало кровью — тёмная, густая, она уже впиталась в ткань, стекала по ноге, собираясь лужей на настиле. С каждым шагом носилок парень стонал — то хрипло, то надсадно, иногда терял голос и тогда просто сжимал зубы до скрежета, чтобы не заорать. Пальцы судорожно вцепились в рукава дружинников, в измазанные потом плечи, будто в единственную нитку, которая ещё держит на этом свете.

— Осторожно, — сказала Кира. — Положите вот сюда.

— Да мы пытаемся, — буркнул один. — Он орёт, как резаный.

— Так он и есть резаный, — огрызнулся второй. — Чего ты хотел?

Кира кивнула.

— Придержите ему плечи.

Парень выгнулся, когда она коснулась раны.

— Не-не-не… не режь… не режь… пожалуйста…

— Я не режу, — сказала Кира. — Я смотрю. Замолчи и не дёргайся.

— Оно… оно жжёт… — простонал он.

— Конечно жжёт, — сухо ответила она. — У тебя бедро как открытая пасть.

Первый дружинник фыркнул.

— Ты жёсткая, княгиня.

— Мне некогда быть нежной, — бросила Кира. — Принеси чистую тряпку. Это всё — мусор.

Он рвано выдохнул, сжал зубы, сдвинул плечи, но подчинился — шагнул в сторону, уступая место, и остался стоять рядом, тяжело дыша, готовый вмешаться, если потребуется.

Кира быстро и точно разрезала бинт, ловко откинула его в сторону и, не теряя времени, раздвинула края раны пальцами. Кровь сразу хлынула ещё сильнее — горячая, густая, тёмная, обдала ладони, побежала по деревянному настилу. Всплеск боли