Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Дым стлался плотнее, тяжелее, закрывал вид на дальние дворы, пропитывал всё пространство вязким запахом гари и угля. Воздух стал почти непроницаемым — влажным, тёплым, обжигающим. Крики, лязг, спор разом стихли на мгновение: все обернулись на этот грохот, кто-то отпрянул, кто-то наоборот сделал шаг ближе, чтобы посмотреть, не остался ли в доме кто‑нибудь из своих.
Олаф не шелохнулся — он стоял у шатра всё так же, сжав копьё, только глаза его на секунду сузились, отражая отблески пламени. Кира тоже невольно вскинула голову, следя за пламенем: в алом мареве, на фоне чёрного неба, казалось, что рушится не дом, а сама жизнь, привычная и неизменная. Земля под ногами ещё сильнее залипла грязью, смешавшейся с гарью, а лагерь на миг замер в ожидании — когда же этот огонь проглотит всё до последней щепки.
— Вот, — сказал Олаф. — Сейчас, значит, закончат. Потом князь придёт гордый, как петух. Ему нужно показать, что всё под контролем.
Кира сжала пальцы.
— А ты так спокойно об этом говоришь?
— А как ещё? — он пожал плечами. — Ты либо привыкаешь, либо сходишь с ума. У тебя какой путь?
— Я… — она замялась. — Я просто делаю то, что могу.
— Многие так говорят. Но мало кто потом выдерживает.
— Значит, буду одной из тех, кто выдержал.
Олаф кивнул, будто так и должно быть.
— Тогда держись, — сказал он. — Потому что дальше хуже.
Крик ворвался в лагерь так близко, что уже нельзя было притворяться, будто это где-то там, далеко за дымом. Он был яркий, пронзительный, такой, что казалось — воздух на секунду зазвенел, стал острее, будто рвётся на части. В этом крике слышалось всё: страх, боль, злость, бессилие. Ему отвечал только собственный звон в ушах, а потом вдруг — неожиданная, густая тишина, в которой не осталось ни звука, ни даже эха, только слабый шорох костра и треск гари.
Кира зажала пальцы сильнее на ткани плаща, но сразу заметила, что они предательски дрожат. Дрожь шла от плеч к локтям, стекала в ладони, как холодная вода, от которой нельзя согреться. Всё тело стало каким-то чужим: ноги налились ватой, дыхание стало поверхностным, в горле пересохло. На секунду захотелось закрыть уши руками, спрятаться лицом в колени, лишь бы не слышать этих криков, этой тишины после них, но она только сильнее сжала пальцы, сжавшись в себе.
В лагере кто-то посмотрел в сторону деревни, другие застыли на месте, будто все вместе замерли в одной точке, не зная — ждать ли следующего крика или бежать, чтобы не услышать его вовсе. Над головой клубился дым, плыл низко, давил на грудь. Запах жжёного дерева, крови и страха был теперь не только вокруг, но и внутри — в самой Кире, в её дыхании, в каждом движении.
— Что там?
Олаф прислушался.
— По звуку… — он наклонил голову, — добивают оставшихся. Долго возились, значит, кто-то спрятался.
— А дети?
Олаф посмотрел на неё долгим усталым взглядом.
— Княгиня, — сказал он. — Когда горит деревня — все одинаковые.
— Если хочешь узнать точнее, — добавил Олаф, — спроси у него.
Кира медленно подняла голову, чувствуя, как кожа на шее покрывается мурашками. Сквозь дым и шевеление лагеря прямо по размытой дороге шёл Владимир. Тяжёлый плащ тянулся по грязи, на нём виднелись широкие, неровные чёрные разводы — следы пепла, копоти и крови, затёртые до серых пятен. В руке он сжимал меч, сталь казалась тёмной, как будто и оружие устало от сегодняшней ночи.
Лицо у Владимира было неподвижным, словно вырезанным из известняка: ни тени торжества, ни злости, ни даже утомления — только ледяная пустота, застывшая в глубине глаз. Взгляд проходил мимо людей, скользил по сгоревшим срубам, по раненым и живым, но нигде не задерживался. Шаги его были медленными, тяжёлыми, в каждом — больше усталости, чем гнева.
Он подошёл вплотную, остановился рядом с Кирой. Меч по-прежнему был в руке, но висел как обуза. Владимир чуть тряхнул кистью, стряхнул куски грязи с ладони, размазывая свежие пятна по пальцам. Жёсткая, заскорузлая рука от этого стала ещё грубее. Плащ, тяжёлый от дыма, на мгновение расправился, и запах гари и железа стал резче.
Он не сказал ни слова. Просто стоял — камнем среди хаоса, не замечая ни своих людей, ни дыма, ни тех, кто смотрел на него в ожидании хоть какого-то приказа или объяснения. Между ним и Кирой оставалась пустота, не заполняемая ни взглядом, ни словами — только тяжёлое, вязкое чувство, что ничего уже нельзя изменить.
— Закончили, — сказал он сухо.
— Что… что там было?
— Что обычно, — ответил он. — Они сопротивлялись.
— Там были дети?
— Они всегда там.
— И что ты…
— Кира, — перебил он. — Не начинай. Не сейчас.
— Я просто… хочу знать.
— Зачем? — он нахмурился. — Это ничего не меняет.
— Для меня меняет, — сказала она.
— Кира, мы в походе. Это не терем. Тут никто никого не выбирает. Тут делают то, что нужно.
— Убивать детей — «нужно»?
Владимир резко обернулся.
— Не кричи на меня.
— Я и не кричу, — сказала она тише. — Я спрашиваю.
— Да чего ты добиваешься?! — взорвался он. — Чтобы я сказал: «Нет, Кира, я нежный и мягкий, я никого не трогаю»? Такого не будет! Это война!
— Война — это когда враги вооружены, — сказала она. — А дети…
— Не будь дурой! — он шагнул ближе. — Если они вырастут — вернутся. Или их старшие братья. Или отцы. Ты думаешь, я сам хочу этим заниматься?! Я делаю, что должен.
— А кто решает, что ты «должен»? — спросила Кира. — Боги? Жрецы? Ты сам?
— Я… — он сглотнул, — я отвечаю за людей. За землю. За дружину.
— А я — за сына, — сказала она. — За то, каким он вырастет.
— И ты опять про это.
— А о чём мне ещё говорить? — спросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы он видел всё это как норму?
Владимир провёл рукой по лицу, оставляя грязные разводы.
— Кира… — голос его стал глуше. —
