Меченные - Евгений Аверьянов

Я чуть сместился. Доспех откликнулся, как привычная одежда, только вместо ткани — слой силы, который держит удары и гасит лишнее.

Я мог убить их в первые секунды.

Мог — и, возможно, сделал бы это ещё неделю назад.

Но теперь я уже слишком хорошо понимал цену каждой лишней смерти. Не «моральную», не показную. Практическую. Нас и правда стало мало. И каждый человек, которого превращают в функцию, — это не враг, это поломанный инструмент, который кто-то держит в руках.

Мне нужно было вытащить из них хотя бы одну трещину. Хоть одну честную реакцию.

Я выбрал момент, когда левый снова коснулся песка.

Он сделал это автоматически, по привычке. И на долю секунды потерял баланс. Не физический — внутренний. Сканирование, контроль, оценка… всё это требовало внимания. А внимание — ресурс.

Я шагнул.

Не рывком, не геройским прыжком. Просто шагнул в правильную точку, где разлом чуть «глушил» их чувство дистанции.

Клинок вышел из ножен почти без звука. Я не вкладывал в удар силу. Надеясь на точность.

Резанул не по горлу и не в сердце — по суставу, туда, где даже самый хороший доспех часто уступает, потому что иначе он не согнётся.

Левый дёрнулся, попытался отскочить — и не смог.

Нога отказала. Не потому что я «перерубил всё». Потому что движение превратилось в боль. Он рухнул на колено, и на секунду в его взгляде мелькнула не ярость, не фанатизм, не желание умереть красиво.

Паника.

Чистая, животная, такая, которую не спрячешь под лозунгами.

— Контакт! — рявкнул правый.

Передний вскинул руку, и по воздуху пошёл импульс — не атака, а барьер, короткий купол на несколько шагов, как щит от брызг. Они отрабатывали не «убийство», а «срыв сценария». То есть — спасение структуры.

Я отступил на полшага и поднял ладонь, показывая, что не продолжаю.

— Лежи, — сказал я спокойно. — Не дёргайся.

Левый пытался подняться, но тело его не слушалось. Он выругался, не громко — сквозь зубы. Пальцы судорожно искали на груди что-то под тканью — амулет, узел, знак… Я видел движение и понимал: сейчас он не зовёт помощь. Он пытается отметиться. Зафиксировать факт. Чтобы «в отчёте» было: «контакт состоялся», «мы не бездействовали».

Я сделал ещё один шаг — медленно, чтобы они не восприняли это как нападение на двоих стоящих. И быстрым движением прижал его кисть клинком к песку. Не прорезая, не кромсая — просто прижал.

— Не надо, — сказал я. — Не посылай.

Он дёрнулся всем телом, словно от моего голоса ему стало хуже.

— Нам… — он сглотнул. — Нам запрещено так рисковать…

Я посмотрел на его звезду. Двенадцатилучевая, чёткая, почти красивая — как печать на документе. Как договор. Как отметка собственности.

— Запрещено? — переспросил я, не потому что не понял. Потому что хотел, чтобы он сам услышал, что говорит.

Левый хрипло засмеялся — одним коротким выдохом, как будто смех был запрещён тоже.

— Нам запрещено… — повторил он и вдруг сорвался на шёпот. — Нам запрещено быть… такими. Слишком… живыми.

Правый шагнул ближе, голос стал жёстче:

— Замолчи.

Левый вздрогнул от этой команды сильнее, чем от удара.

И вот оно.

Не фанатики.

Не «верующие». Не «бесстрашные». Просто люди, которым выдали правила на всё — даже на страх.

Я слегка ослабил клинок, позволяя ему дышать свободнее. Он тут же попытался снова нащупать узел на груди, но уже без той уверенности. Он смотрел на меня, как на угрозу, но не как на врага, которого надо ненавидеть. Скорее как на проблему, которую невозможно вписать в инструкцию.

— Что ты сделал? — спросил передний. Голос у него был ровный, но в нём наконец появился оттенок — не злости, а… раздражённой тревоги.

— Ничего особенного, — ответил я. — Я вывел его из боя.

— Ты повредил якорь, — сказал правый. И в этой фразе было не обвинение. Там был страх ответственности.

Левый дёрнулся, будто его ударили.

— Нет… нет… — он заговорил быстрее, рвано. — Я… я не должен был… Старшие… они скажут…

— Тихо, — снова приказал правый.

Левый заткнулся мгновенно. И я увидел, как у него дрожит подбородок. Не от боли — от понимания, что он сейчас «не соответствует».

Я медленно выдохнул.

Внутри поднялась мысль — холодная, ясная, почти чужая своей простотой:

Запрещено быть живым.

Я сам себе это повторил, как констатацию.

Мне не хотелось его добивать. И даже не хотелось его мучить вопросами. Мне хотелось взять эту их звезду, поднять над головой и спросить у невидимых «старших», которые всё это придумали:

— Вам нормально? Вы вообще понимаете, что делаете?

Но невидимые не отвечают. Они присылают таких вот.

Я убрал клинок с кисти и вместо этого просто положил ладонь на его плечо. Не утешение. Фиксация. Сигнал: «не рыпайся».

— Дыши, — сказал я ему. — Ты жив. Это пока главное.

Левый смотрел на меня так, будто не понимал, что это значит. «Жив» — в его мире было не состоянием, а разрешением. А разрешения у него не было.

Передний сделал полшага, не приближаясь слишком, но выравнивая позицию:

— Ты думаешь, мы уйдём?

— Я думаю, вы не можете, — ответил я честно.

Правый сжал кулаки. Воздух вокруг него дрогнул — слабая, аккуратная подготовка к заклинанию. Не ударить. Держать. Контролировать. Дисциплина до мерзости правильная.

Левый вдруг выдохнул и почти прошептал, глядя не на меня, а куда-то вниз, в песок:

— Нам нельзя проигрывать…

Я наклонился чуть ближе, чтобы он услышал меня, и сказал тихо, без злости:

— Тогда не надо было приходить.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Не на меня. На весь мир, который устроен так, что «приходить» — не выбор.

Передний поднял руку, и треугольник чуть сдвинулся, сохраняя форму. Они не бросались. Не истерили. Они просто пытались вернуть себе сценарий.

А я смотрел на «сломанный третий» угол их треугольника — на человека на колене, с дрожащими пальцами и звездой на шее — и понимал, что теперь у меня есть не просто бой.

У меня есть вопрос.

И этот вопрос будет стоить кому-то очень дорого.

Я выпрямился, отступил на два шага, давая им пространство — чтобы не провоцировать мгновенный бросок.

— Забирайте его, — сказал я. — И решайте, что вы будете делать дальше.