Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Что? — та вскинулась.

— Ты слишком много говоришь о том, как ты первая, — продолжала Кира. — Обычно так делают те, кто боится оказаться второй.

— Я не боюсь, — сквозь зубы.

— Тогда успокойся, — пожала плечами Кира. — Я в твой трон не лезу. Мне достаточно угла, где меня не бьют каждый день.

Одна из служанок, молодая, с тонким лицом и рыжими веснушками на носу, не выдержала этой тягучей тишины. Она вдруг склонилась к соседке, губы дрожали, голос был сдавленным, чуть слышным — но всё равно её шёпот отчётливо прозвучал на фоне общего молчания.

— Кира…

— Тебя уже избили, — в голосе Рогнеды появилось удовлетворение. — Это был знак. Чтобы ты понимала, кто здесь хозяин.

— Я поняла, — кивнула Кира. — Хозяин — плеть и страх. Только не думай, что это дела твоих рук. Это его выбор.

— Он — мой муж, — жёстко ответила Рогнеда. — И делает так, как я тоже хочу.

Кира посмотрела на неё внимательно.

— Правда? — медленно спросила она. — Ты правда этого хотела?

— Я хотела, чтобы тебя поставили на место, — бросила она. — И поставили.

— Меня — может быть, — сказала Кира. — А себя ты этим поставила туда же, где я. В один ряд.

— Не смей… — начала Рогнеда.

— Поздно, — перебила Кира. — Мы все здесь в одной клетке. Только ты громче всех кричишь, что у тебя прутья позолоченные.

Несколько женщин, сидевших у стены, сразу отвели глаза — взгляд упал на пол, на край подола, на спящие руки малышей. Лица стали замкнутыми, будто в тот миг каждая осталась наедине со своими мыслями. Одна из старших, с тяжёлыми косами и морщинистым лбом, перекрестилась тайком, быстро, так, чтобы никто не увидел — только губы еле заметно шевельнулись.

Олюва коротко хмыкнула у очага, не поднимая глаз. В её хмыканье прозвучало что-то недоброе, насмешливое, словно ей всё происходящее казалось игрой на публику или пустой суетой. Она лишь глубже откинулась на лавку, губы скривились в слабой усмешке. Кубок она держала крепко, пальцы застыли на его ободке.

— Хорошо сказала.

— Варяжская, заткнись уже, — устало бросила Кира. — Не подливай масла.

— Ладно, — она подняла кубок. — Без масла так без масла.

Рогнеда сжала кулаки.

— Мне надоели твои слова, — процедила она. — Я не обязана слушать смердовку.

— Так уйди, — просто сказала Кира. — Никто не держит.

На один короткий миг в воздухе повисло напряжение — такое, что стало почти ощутимым кожей. Взгляд у Рогнеды стал острым, руки чуть вздрогнули, и даже кубок в её пальцах зазвенел о край стола, будто она готова была бросить им или ударить прямо сейчас — по лицу, по плечу, по любому, кто посмел вырваться из подчинения.

Но Рогнеда не ударила. Она только резко развернулась, рывком поднялась с места. Подол её одежды зашуршал по полу, голос её был почти режущим, но слов она не произнесла. Плечи напряглись, тень от неё легла на ближайшую стену — длинная, неустойчивая.

В комнате снова стало тяжело дышать, даже огонь в очаге на секунду затрепетал, будто испугался этой злости.

— Завтра за столом, — бросила она через плечо, — я буду сидеть у мужа. Ты — дальше. На это у тебя хватит ума согласиться?

— На всё уже хватило, — отозвалась Кира. — Не переживай.

Рогнеда вышла, не скрывая раздражения, громко стуча по половому настилу — каждый шаг отдавался по комнате глухим эхом, словно напоминая всем, кто тут хозяин. Дверь за её спиной качнулась, чуть приоткрылась, пропуская полоску холодного воздуха.

Горница выдохнула — будто скинула с плеч незримый груз. Тишина сразу наполнилась мелкими звуками: одна из женщин кинулась к лавкам, торопливо поправляя сложенные ткани, чтобы всё снова было в порядке; другая быстро зашаркала к очагу, подкладывая дрова, раздувая пламя. Ещё кто-то бросился к детям — обнять, утешить, загородить от лишних слов, сделать вид, что ничего особенного не случилось.

Олюва медленно перевела взгляд на Киру, глаза её стали внимательными, тяжёлыми. В этом взгляде не было насмешки, только усталое любопытство и, возможно, скрытая тревога. Она чуть подалась вперёд, кубок в руке качнулся, звякнул по деревянному столу. Между ними на миг натянулась тонкая, едва заметная нить — будто вопрос, который никто не решался произнести вслух.

— Ну что, первая по крови ушла, — протянула она. — Остались мы — всякая прочая.

— Ты — первая по мёду, — устало сказала Кира. Она наконец позволила себе осесть на лавку. Полубоком. — Грекиня — первая по боли. А я…

— А ты?

— Первая, кто сюда попал, — сказала Кира. — И последняя по крови.

— Все мы здесь — как кости в загоне, — добавила она шёпотом. — Только у каждой свой хомут.

Олюва фыркнула.

— Не знаю, как насчёт костей. Но терем — точно клетка.

Она подняла кубок.

— За наших мальчишек. Чтобы у них было больше выбора, чем у нас.

— Хоть у них, — кивнула Кира.

Кира перевела взгляд на тёмный, узкий проход у дальней стены, туда, где за глухими брёвнами начинался совсем другой мир — город, шумный, с мокрым камнем под ногами, с тяжелым запахом дыма, прелых досок, реки и сырого неба. Она почти слышала гул голосов, далёкий звон железа, лай собак, — всё то, что напоминало о жизни за пределами этих толстых стен.

А здесь, в тереме, всё казалось отделённым, спрятанным, как в глубоком, тяжёлом сундуке, который поставили высоко над остальным миром и накрыли крышкой. В этом сундуке жили свои законы: тишина, шёпоты, редкая злоба и усталость. Казалось, ни у кого из тех, кто был внутри, не было ключа — ни к дверям, ни к себе, ни к друг другу. Только каждый сидел в своём углу, как ценная вещь, которую давно забыли вынуть на свет.

Глава 74. Рождение волка

Горница Рогнеды стояла душной, будто каждая тяжёлая складка вбитых в стены тканей задерживала в себе все летние испарения и старый, въевшийся запах трав. Воздух был густым, мокрым — им дышали с усилием, и он всё равно царапал горло. Где-то у самого потолка клубился слабый дымок от жертвенника,