Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Кормилица опустила голову.
— Я не понимаю, как ты…
— И не надо, — мягко оборвала её Кира. — Просто следи за Братиславом. Остальное — моё.
Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.
В комнате, как и во всей женской половине терема, царил сдержанный, размеренный порядок. Здесь никто не задавал лишних вопросов, не повышал голос, не спорил — все привыкли существовать в полутоне, подчиняясь негласному закону тишины. Только шуршание одежды, тихие шаги по дощатому полу, еле слышное журчание воды в кувшине — эти звуки становились чем-то вроде музыки, общей для всех.
Но иногда, когда ночь становилась особенно густой, по тёмным переходам проходила одна женщина — чьи шаги звучали чуть по-другому, твёрже, чем у остальных. Это были шаги того, кто ещё помнил, что под этим порядком и молчанием живёт нечто человеческое: тревога, усталость, редкая забота и боль, которую нельзя выговорить. И в этих коротких, уверенных шагах угадывалась жизнь, не сломленная стенами и правилами, — жизнь, которая держит этот дом от распада.
Глава 73. Иерархия клетки
Кира осторожно откинулась спиной к стене, только слегка коснувшись дерева, чтобы не зацепить раны, не спровоцировать новую вспышку боли. Она закрыла глаза, задержав дыхание на миг, позволяя себе эту короткую передышку — больше для головы, чем для тела.
В комнате, как и во всей женской половине терема, царил сдержанный, размеренный порядок. Здесь никто не задавал лишних вопросов, не повышал голос, не спорил — все привыкли существовать в полутоне, подчиняясь негласному закону тишины. Только шуршание одежды, тихие шаги по дощатому полу, еле слышное журчание воды в кувшине — эти звуки становились чем-то вроде музыки, общей для всех.
Но иногда, когда ночь становилась особенно густой, по тёмным переходам проходила одна женщина — чьи шаги звучали чуть по-другому, твёрже, чем у остальных. Это были шаги того, кто ещё помнил, что под этим порядком и молчанием живёт нечто человеческое: тревога, усталость, редкая забота и боль, которую нельзя выговорить. И в этих коротких, уверенных шагах угадывалась жизнь, не сломленная стенами и правилами, — жизнь, которая держит этот дом от распада.
— Я сказала — вот эту повесить в мои покои, у изголовья, — она ткнула пальцем в синюю ткань с серебряным узором. — Ты меня не поняла?
Слуга с осторожно сложенной тканью дёрнулась.
— Я… я думал, что эта… что князь велел…
— Князь велел, что я — жена князя, — перебила Рогнеда. — Значит, всё лучшее — туда, где я. Уразумел?
— Уразумел, — тихо ответил он.
— Громче.
— Уразумел, княгиня.
— Какая я тебе княгиня? — прищурилась она. — Говори: госпожа.
Слуга сглотнул.
— Уразумел, госпожа.
Она кивнула — коротко, будто поставила мысленную отметку в длинном списке дел и забот этого дня.
Кира сидела у дальней стены на узкой лавке, вжалась в угол, ступни подтянула под себя, ладони положила на колени. Она была почти незаметна, тише самого дыхания, затаившись в полумраке как часть мебели — не привлекая внимания, не оставляя следов. Смотрела вперёд, взгляд рассеянный, но настороженный: всё замечала, всё фиксировала, ни о чём не спрашивала.
Олюва расположилась ближе к очагу — заняла лавку так, словно ей принадлежало здесь больше места, чем остальным. Она развалилась полубоком, выставив локоть на спинку, и лениво перекатывала в пальцах тяжёлый кубок, изредка поднося к губам. Лицо у неё было раскрасневшееся, глаза прищурены, в уголках рта — недовольная, насмешливая складка. Иногда она хмыкала, когда рядом раздавался смех или чей-то громкий разговор, но не вмешивалась, не тянулась к чужим делам, будто отгораживалась невидимой стеной.
Варяг в кольчуге стоял чуть поодаль, опираясь на стол, длинная тень ложилась на стену за его спиной. Он лениво рассказывал что-то — голос низкий, монотонный, больше для себя, чем для других. Слова катились по горнице, терялись в гуле и треске поленьев в очаге.
Олюва слушала его не всерьёз, иногда кивала, не смотря в глаза. Всё её внимание будто уходило внутрь себя — туда, где можно не думать ни о доме, ни о людях вокруг, ни о том, что ещё предстоит до утра.
— И эту сюда, — Рогнеда указала на другой конец стола. Служанка там развернула ещё одну ткань. — Это будет у стола, там, где я сижу. Я сказала: я сижу.
— А остальные… жёны… где сядут?
— Остальные — там, где им скажут. Но не впереди меня. И не рядом.
— Ну что, смердовка, — произнесла она громко. Чтобы слышали все. — Удобно там сидится в тени?
Горница напряглась, словно грубая ткань, которую потянули с двух сторон: каждая тень, каждый взгляд будто застыл, готовый к вспышке — хоть слова, хоть злости. В воздухе повисло что-то тяжёлое, невыносимо острое, как перед грозой, когда даже поленья в очаге трещат иначе.
Кира не ответила на чужой взгляд, не бросила ни слова — только повела плечом, пытаясь разомкнуть невидимую хватку, освободиться хотя бы на миг. Резкое движение тут же отозвалось в спине коротким, жгучим уколом; пришлось задержать дыхание, чтобы не выдать себя.
Рядом на лавке одна из девушек — та, что всегда держалась ближе к стене, с русой косой и острыми скулами, — вдруг напряглась, будто почувствовала перемену в настроении. Она склонилась к соседке и быстро, еле слышно шепнула что-то — тонкими, неуверенными губами, будто и сама не была уверена, стоит ли вмешиваться. Шёпот растворился среди глухого гула, но дрожь в голосе осталась.
— Княгиня, не слушайте…
— Тише, — перебила Кира. — Я не глухая.
— Я тебя спрашиваю, — она приподняла подбородок. — Удобно тебе там, на задворках?
— Сейчас — да, — спокойно ответила она. — Спина болит. Далеко ходить не хотелось.
— О, спина болит… — Рогнеда вытянула слово. — Ну да. Её только что… напомнили, где её место.
Кира молчала.
— А мою не трогали, — продолжала Рогнеда. — И не тронут. Потому что я — кто?
— Кто я? — спросила громко.
— Княжна… полоцкая…
—
