Режиссер из 45г V - Сим Симович

Женщина не дрожала. Лагерь выжег страх сцены. Осталась только концентрация снайпера перед выстрелом.

Пальцы коснулись бумаги.

— Готовность десять секунд, — Стерлинг надел наушники. Щелкнул тумблером. — Напряжение на анод. Модуляция.

Пять. Четыре.

Эфир чист.

Три. Два.

Красная лампа вспыхнула. Кровавый глаз циклопа.

Рука Стерлинга взметнулась.

— Работаем!

Тишина в рубке стала звенящей.

Алина наклонилась к микрофону. Губы почти касались металла.

Вдох.

— Говорит «Свободный Мир».

Голос низкий, грудной. Без пафоса дикторов советского радио. Без истерики западных диджеев. Голос человека, сидящего напротив, за кухонным столом.

— Мы вещаем с нейтральной территории. С точки, которой нет на картах.

Здесь нет цензуры. Нет границ. Нет лжи.

Если вы слышите этот голос — вы больше не одни.

Пауза.

Только шорох помех в динамиках контроля.

Леманский смотрел на индикатор уровня звука. Стрелка прыгала в зеленую зону. Сигнал уходил.

Уходил по кабелю на раскачивающуюся мачту. Срывался с антенны невидимой волной. Летел над черным, кипящим океаном. Пробивал тучи. Отражался от ионосферы.

Куда?

В Лондон? В Париж? В Москву?

Алина перевернула страницу.

— Сегодня мы читаем стихи. Стихи, за которые убивают. Но стихи нельзя убить.

Борис Пастернак. «Зимняя ночь».

Чтение началось.

'Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Ритм строк совпадал с ритмом волн, бьющих в борт «Титана».

Это была не поэзия. Это был шифр.

Послание тем, кто замерзает в снегах. Тем, кто сидит на кухнях при выключенном свете.

'Как летом роем мошкара

Летит на пламя,

Слетались хлопья со двора

К оконной раме…'

Леманский закрыл глаза.

Он представил.

Москва. Заснеженная Садовая. Окно на пятом этаже. Мальчик, прижавшийся ухом к старому «Рекорду».

Сквозь вой глушилок КГБ (они не ждут сигнала с моря, они глушат «Голос Америки» на других частотах), сквозь треск атмосферного электричества…

Долетает слово.

«Свеча».

Символ надежды в ледяной темноте.

Стерлинг крутил ручки эквалайзера, вытягивая частоты, срезая шумы. Пот тек по виску. Американец делал невозможное — держал канал на оборудовании, собранном из мусора.

Техно-магия.

'…И все терялось в снежной мгле,

Седой и белой.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…'

Алина закончила.

Закрыла книгу.

— Это был первый эфир Республики Sealand.

Мы вернемся завтра.

Мы будем говорить, пока горит свеча.

Конец связи.

Красная лампа погасла.

Стерлинг обессиленно откинулся в кресле, сорвав наушники.

— Фух… Вышли.

Мощность падала, но мы пробились.

Вопрос — куда?

Может, нас слышали только селедки в Северном море.

Леманский подошел к приемнику контроля.

Большой армейский аппарат, настроенный на сканирование частот.

— Давай послушаем ответ.

— Какой ответ, Володя? Это радио. Оно работает в одну сторону. У зрителей нет передатчиков.

— У мира есть эхо.

Архитектор начал медленно вращать верньер настройки.

Шипение. Свист. Морзянка какого-то корабля. Обрывки музыки из Голландии.

Пустота.

Минута. Две.

Алина сидела неподвижно, глядя на погасшую лампу. Руки лежали на томике Пастернака.

И вдруг.

Сквозь белый шум.

Далекий, слабый, едва различимый звук.

Не голос.

Ритм.

Стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Стерлинг нахмурился.

— Помехи? Статика?

Леманский замер.

Пальцы вцепились в ручку настройки, боясь сбить волну.

— Нет.

Это не помехи.

Это код.

Самый простой. Детский.

Стук в стену.

Когда в коммуналке нельзя говорить, соседи стучат.

Три коротких, два длинных.

«Я слышу».

Стук повторился.

Слабый сигнал. Может быть, радиолюбитель из Норвегии. Может быть, случайность.

А может быть, кто-то в Москве, собравший самодельный передатчик из старого утюга, нажал кнопку ключа.

Мальчик, который знал, что отец слушает.

Алина подняла голову.

Глаза влажные.

— Это… он?

— Это мир, Алина. — Леманский выключил звук. — Мир ответил.

Свеча зажглась.

В рубке стало тихо.

Шторм за окном казался теперь не врагом, а декорацией.

Стерлинг достал фляжку. Сделал глоток. Протянул Леманскому.

— За начало, безумцы.

Вы только что нарушили монополию государств на слово.

Завтра утром в Лэнгли и на Лубянке будет переполох. Они будут искать источник.

А найдут только стихи.

Леманский не пил.

Он подошел к иллюминатору.

Темнота.

Но теперь в этой темноте была нить. Тонкая, невидимая, дрожащая нить, связывающая ржавый танкер с материком.

Первый импульс прошел.

Сердцебиение запущено.

— Спать, — приказ Архитектора. — Завтра тяжелый день.

Загрузка топлива в ракету.

Радио — это хорошо. Но нам нужен спутник.

Чтобы этот стук услышали не только мы.

Чтобы его услышали все.

Леманский вышел из рубки.

Шаги гулко отдавались в металлическом коридоре.

Он шел не спать.

Архитектор шел на палубу. Смотреть на звезды.

И искать среди них место для своего «Глаза».

Остров Свободы начал свое плавание.

Глава 19

Трое суток эфира. Семьдесят два часа, изменившие плотность воздуха над Северным полушарием.

Радиорубка «Титана» больше не пахла просто канифолью и табаком. Она пахла электрическим безумием. Воздух здесь стал густым, наэлектризованным, словно перед грозой, но источником этой грозы были не тучи, а ламповые усилители, раскаленные докрасна.

Стерлинг не спал третью ночь. Глаза пиарщика провалились, кожа приобрела оттенок старой газетной бумаги, но энергия била ключом. Кофеин и адреналин — топливо медиа-войны.

Рука ударила по столу, прижимая пачку телетайпных лент, перехваченных сканером.

— Цифры, — хриплый голос сорвался на фальцет. — Посмотрите на цифры.

Это не радиостанция. Это вирус. Эпидемия.

Би-Би-Си теряет аудиторию. «Голос Америки» нервно курит в коридоре.

Нас слушают.

В Париже студенты записывают эфиры на магнитофоны. В Гамбурге в доках рабочие включают приемники на полную мощность.

А в Союзе…

Американец развернул длинную ленту.

— ТАСС уполномочен заявить: «Пиратское гнездо провокаторов в Северном море отравляет эфир ложью».

«Правда» вышла с передовицей: «Голос из помойки».

Понимаете? Они реагируют. Империя зла заметила укус комара.

Леманский стоял у иллюминатора. Снаружи — серая мгла, дождь, переходящий в мокрый снег. Шторм не утихал, лишь менял тональность с воя на глухой рокот.

Реакция ожидаема.

Система не терпит конкуренции. Система может простить бомбу, но не может простить Слово.

— Это только начало, Роберт. — Взгляд не отрывался от горизонта. — Мы читаем стихи. Мы еще не включили «Глаз».

Когда заработает видеоканал, когда они увидят картинку… Тогда начнется настоящая охота.

Что с топливом?

— Керосин залит. Кислород… — Стерлинг поморщился. — Петрович говорит, шланги дубеют. Температура падает. Если ударит мороз, клапаны могут не выдержать.

Нужно запускать сегодня. Или никогда.

Дверь рубки распахнулась.

Не вошла — ворвалась тревога.

Степан.

Без автомата, но с лицом, на котором написано больше, чем в любом рапорте.

— Владимир Игоревич. На мостик.

Срочно.