Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров

А тут — ничего. Как будто взрыва не было и машины не горели. Словно я просто упал с лодки, как пьяный турист.

Я медленно приподнял голову, оглядел воду вокруг — гладь была чистая, ровная и чёрная в надвигающейся темноте, как чернила. Нет, ни единого следа. Даже намёка, что в этих краях вообще могла быть перестрелка или бой.

И если так быстро замести следы невозможно…

… если пограничники ничего не знают…

… и техника у них не наша… то, чёрт возьми, где я вообще нахожусь?

Обломки из тех, что не потонули, можно собрать — только нужныминимум сутки. В авральном режиме, когда все работают, пока дым не повалит из задниц.

Море очень щедрое, но обмануть его невозможно. Оно всегда что-то да оставит на поверхности, особенно после взрыва боевого судна.

А масляные пятна… нет, ну это уж точно не убрать за час. Даже за два. Масляное пятно — это не бумажку подобрать. Оно размазывается по воде широким шлейфом. Даже если учесть, что ветер сегодня слабый, почти отсутствует. Но не инопланетяне же всосали всё топливо, заправив свою тарелку?

Ну ладно, ладно, пусть они всё убрали, пусть. Это даже не самое главное.

Но… что тогда было со мной?

Ведь я всё это время должен был находиться в ледяной воде, без спасательного жилета и возможности держаться на поверхности. Термокостюма, рассчитанного на многокилометровый заплыв, у меня как-то тоже нет.

Я пошёл на дно не «по ошибке» — меня взрыв отбросил, оглушил и утащил вниз силой, как камень. И если бы меня никто не вытащил — я бы там и сдох к ядрене фене. Даже самый здоровый мужик долго не продрейфует в холодине, а уж старик… Да что там говорить, я бы за десять минут превратился в льдинку.

Но я жив. Живее всех живых!

От этой мысли по телу прошли мурашки. Это ведь уже не просто странность, а какая-то чистейшая мистика. Даже не фантастика ни разу! Такое только для книг про колдуний, ведьмаков и проклятые корабли-призраки.

И мне это не нравилось.

Потому что я всегда был человек простой: если ружьё стреляет — значит, там патрон. Волна идёт — значит, ветер поднялся. Тонет катер — значит, пробоина.

Всё логично и объяснимо. А тут…

Хотя, с другой стороны, в последнее время такие чудеса творились, что поневоле начнёшь верить. Вот Дэвид Копперфильд или как там этого американского чародея звали? Так вот по телевизору показывали, как он и по воде ходит, и через стену проходит, и статуя Свободы исчезает под его волшбой.

Кто-то в это верит, кто-то, наоборот, смеётся, но хоть как крути, а весь мир это смотрит. А люди, как известно, ко всему привыкают.

Но я-то, я-тоне Коперфильд, чтоб меня девятый вал накрыл. Я — моряк. Советский моряк с мозгом, который всегда работал по законам физики, а не цирковой магии.

Ум снова ухватился за твёрдые знания: в ледяной воде без жилета человек держится недолго — максимум двадцать минут, и то если организм молодой, крепкий и не контуженный.

Ладно, ладно. Черт с ней, с физиологией. Стар я для паники.

Хотя, пока лежал да обсыхал, в голову полезли мысли одна другой краше, и ни одна не радовала. Всякая ерунда про смерть, переходы, воскрешения… всё хлынуло, как холодная вода в люк.

Но я сразу же дал себе мысленного пинка: стоп! Хватит, старик, выжил — и слава богу. Потом разберёшься с высокими материями.

Я вытянул перед собой пятерню — руки те же, сморщенные, жилистые, кожа на них, как куриная ж… ну да, ладно, не литературно, зато правдиво. Шрам вон тот же, старый, на запястье, еще с сорок пятого остался.

Хоть меня и колотит, но чувствую я себя почему-то лучше, чем должен был бы чувствовать человек, пролежавший ночь в ледяной воде. Ну, тут ясно: организм иногда включает такие резервы, что сам удивляешься.

Впрочем, в мои размышления вмешались погранцы. Решили, что мне хватит лежать и смотреть на звёзды. Саныч, если я верно запомнил, наклонился ко мне и с выражением лица «мне бы понять, что ты за фрукт», спросил:

— Здорово, отец. А ты где такую форму взял? Ты отставной, что ли?

Я от неожиданности чуть не подпрыгнул. Какую, на хрен, «такую» форму? В смысле — где взял?.. Почему погранец спрашивает это таким тоном, будто смотрят на человека, который явился к ним из музея?

Но ответить я даже не успел. Из рубки вернулся Кирилл с пледом в одной руке и с термосом в другой. Он подошёл ближе и развернул надо мною плед.

— Давай-ка укроемся, батя, — сказал он.

При этом тот глянул на Саныча, и, словно слышал его вопрос, прокомментировал:

— Это у него ещё советского образца форма, — сказал Кирилл, внимательно рассматривая мою мокрую гимнастёрку. — У моего деда такая была. Это же военно-морской флот СССР!

Саныч нахмурился, посмотрел на меня внимательнее и вздохнул:

— Слушай, погоди плед надевать, мокрый весь будет. Его раздевать и откачивать надо. Вон, у него губы синие, и дрожит весь, зуб на зуб не попадает.

Молодец, Саныч, всё верно сейчас говоришь. Голова у меня работала, мысли складывались, как по линейке, но вот тело… тело предавало. Каждая мышца ныла, дрожь пробивала волнами, а пальцы рук онемели настолько, словно были чужие.

Адреналин, который спас меня в воде, быстро спадал, и организм, оставшись без этого топлива, начал слабеть. Я понимал, что говорить-то могу, но в нормальную беседу это сейчас точно не превратится.

Саныч снова наклонился ко мне:

— Дед, ты сам хоть идти сможешь? В каюту бы тебя завести. По такому дубаку ты окончательно околеешь.

Я коротко кивнул, выбора всё равно не было. Пограничник протянул руку, и я, пусть и нехотя, обхватил его за предплечье. Рука у мужика была горячая, сильная, а на контрасте с моими пальцами показалась печкой. Саныч подхватил меня и поставил на ноги аккуратно, даже бережно, будто боялся, что я развалюсь.

Ноги, к моему удивлению, слушались. А вообще-то я был уверен, что после такой ледяной купели меня придётся тянуть волоком. Однако организм, видимо, решил не ударить перед спасителями в грязь лицом. Пока они не потащили меня в каталажку, во всяком случае.

Я медленно переставлял ступни, словно учился ходить заново, не чувствуя почти ничего