Перо и штуцер - Денис Старый

Они пробовали провести разведку. Причем, со стороны Дуная. Но мы не располагались на берегу, скрывались в лесу. И более того, как стало известно, что одна небольшая галера приближается к месту, рядом с которым мы находились, то… Стрелки чуть было не обезлюдили турецкую лодку, выбивая всех, кто показался на палубе.

И все же мы дождались. Нет, пока не сведений, но попытки атаки на наши укрепления в лесу.

— Доклад! — резко потребовал я, врываясь в свою свежесрубленную избу внутри крепости.

Пахло тут не смолой ели, не свежестью березки…

— Завтра же помывочный день сделать для всех. А то неровен час еще какую холеру накличите своими немытыми телами, — сказал я собравшимся.

Понятно, что поход, что спешим, но о личной гигиене почти и забыли. Руки моем, а вот чресла свои — нет. И уже попахиваем изрядно.

— Ну? Жду! — напомнил я, зачем вообще экстренно собрались.

В рынду били тревогу, весь наш большой лагерь сейчас стал похож на растревоженный муравейник. Вот были муравьи-рабочие, стали муравьи-воины. А я тогда кто? Матка? Папка? Ну если следовать выбранному образу?

Между тем докладывал старшина Акулов.

— До трех полков, пешие, но на опушке стоят и конные, до тысячи, два алга, полка ихних.

Это его казаки должны были сегодня дежурить на входе в лес. И, судя по всему, не проспали турку. Все идет штатно, вполне ожидаемо. Но почему такая тревожность внутри?

— Бах-ба-бах! — гулкие звуки выстрелов я уловил на грани восприятия.

— Поступаем так, как и мыслили ранее, — прервал я Военный Совет. — Идите к своим воинам!

Вышел из избы, вдохнул свежего воздуха. Посмотрел на смотровую вышку. Это повезло, что достроили.

— Ты со мной? — спросил я Матвеева-сына.

Тот стоял рядом и явно выжидал от меня приказа. Рвется в бой?

— Пока кровь вражью свою не возьму, не бывать мне спокойным, — сказал он.

Я посмотрел на Глеба…

— Бери полусотню мою! Но если хоть бы тебя и ранят… я добью! Береги себя, — сказал я.

Сам же я поднялся на вышку и наблюдал, ну насколько это было возможным, как развивались события. Высоко сижу! Далеко гляжу! Вижу правда мало, кроны деревьев смешенного, лиственно-хвойного, леса мешали. Но недостаток визуальной составляющей компенсировали доклады, которые сыпались один за одним. Еще и немного фантазии, или предположений, и картина творящегося быстро стала понятной.

На входе в лес османов встретили меткие стрелки, которые, используя местность, заранее продуманные огневые точки, стреляли и вновь отступали. Турки не знали местности, часть из них угодили… нет, это было не болото, но такой мягкий и влажный грунт, что по колено увязнуть воину можно было.

Резвились и некоторые ногайцы, из тех, кто был истинным мастером стрельбы из лука. Так что получалось, что сперва врага били штуцерники, потом лучники, они застряли, рассеялись по лесу, попадали в ямы, которых было немало накопано и замаскировано.

Так что все разрозненные отряды турок, которые в итоге подошли к лесной проплешине размером в несколько квадратных километров, где и был наш лагерь, просто сдались нам.

И оставалось‑то их всего, может, человек семьсот. Кто отстал, или откровенно заблудился, кто был убит, другие бежали из леса.

И вот тогда у меня возникла дилемма. Еще они, паразиты такие, не вступили в бой. А просто сложили оружие, когда поняли, что окружены. Сдались на милость.

Сделал ли я военное преступление, когда приказал всех пустить под нож? С морально‑этической точки зрения — да. Но если брать юридическую плоскость, то никаких Женевских конвенций Россия не подписывала. В том числе и потому, что их нынче не существует.

Да и то, что два десятка моих бойцов, которых ранее турки смогли изловить в лесу, были распяты на крестах, оставляло за мной право мести.

После этого турки в лес не заходили. Курсировали у леса, но без попыток как-то выкурить нас. Хотя я опасался только одного — лес могут поджечь и тогда тут будет невыносимо находиться.

— Вы сделали преступление перед Аллахом, совестью и моралью, — сказал мне единственный оставленный пока в живых чорбаджи (полковников) османских полков.

— Да, может быть. Но я не верю, что вы стали обнимать жителей Вены, — зло сказал я.

Злился еще и на себя. Получилось узнать, то, что несколько подкосило меня. Не наломал ли я дров? Не слишком ли изменил историю?

— Вы уже ничего не можете сделать, — переводили мне слова турка. — Вена наша!

— Что? Вена пала? — спросил Матвеев, как-то невовремя подошедший ко мне.

— А польский король? — спросил вдруг оказавшийся рядом и австрийский посол. — Он не ударил по туркам?

Говорил он на немецком языке и… неожиданно на этом же языке ответил турок:

— Разбит и он, все разбиты. Вы, гяуры, проиграли. Будьте вы прокляты. Вы и ваши дети…

— Бах! — моя правая рука немного дернулась от отдачи от выстрела из пистолета.

Чорбаджи рухнул с немалой дыркой в черепе. Меня окатило его кровью и еще чем-то. Я посмотрел по сторонам, уже немало людей, комсостава стояли рядом. Удивительно быстро все узнали, что наша цель, город, который мы шли спасать, он… пал.

— Детей он наших трогать собрался! — сказал я, но это не звучало, как оправдание.

Меня никто и не винил. Все ждали слов. Того, что мы вообще собираемся делать.

— Что делать будем? Вену взяли! — чуть ли не с истерикой говорил Матвеев Младший. — Мы шли спасать ее!

— Есть у меня еще один план, — задумчиво сказал я.

Разве же я не предполагал, что туркам в этой реальности удастся взять столицу Австрии? Был и такой вариант развития событий. Но насколько же он важный! Того и гляди, но из-за меня не станет Европы, а возникнут мусульманские государства-вассалы Османской империи.

Но я уже решил, что делать, чтобы не допустить этого.

— Тревогу не отменять. Готовиться на выход. А еще… берем весь пороховой запас и свинец. Стрелять и биться будем много, — решительно приказывал я.

Глава 3

Южнее Вены.

6 октября 1683 года

Те «языки», которые были захвачены и с пристрастием допрошены, знали немного. Чорбаджи я застрелил, но он и сам, в сердцах, сказал все нужное.