Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов

Годунов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Да, поможете. Поговорим.

Строганов вышел в тёмный коридор, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он шёл по переходу, кутаясь в лисью шубу, и думал о том, что всё сложилось даже лучше, чем он рассчитывал. Годунов клюнул на приманку, как голодный окунь на червя. Теперь оставалось ждать. А с воеводами, сколько бы их не прислали, мы договоримся. Москва далеко, а они захотят жить в тепле, сытости и при деньгах, которых от царя никак не дождаться.

А в палате Борис Фёдорович Годунов стоял у окна, глядя в темнеющее небо. Ермак. Казак. Разбойник. Теперь — хозяин Сибири. Мало ему было волжских грабежей, захотел царства.

Что ж, подумал Годунов, царства на дороге не валяются. Их нужно заслужить. Или взять силой. А у Ермака силы мало. Казаки — не войско. Орда — не держава.

Он сел за стол и потянулся к колокольчику, чтобы вызвать дьяка. Нужно было писать грамоту царю и готовить указ о назначении воевод.

А потом Годунов встал, оттолкнув резное кресло. Прошёлся вдоль стены, увешанной коврами персидской работы. Остановился у окна, глядя на Москву, тонущую в вечерних сумерках. Купола церквей ещё горели закатным золотом, а внизу, в переулках, уже сгущалась тьма.

— Не доверяю я купцам, — произнёс он негромко, словно пробуя слова на вкус. — У них главное — деньги. Всё прочее — так, для видимости.

Яков Строганов сидел вон там, в углу, на лавке, крытой алым сукном, и жаловался. Голос у него был елейный, глаза — масляные, а речи — ядовитые. Ермак-де взбунтовался. Ермак-де Сибирь захватил и теперь царём сибирским себя мнит. Ермак-де государю не подчиняется, своевольничает.

Годунов усмехнулся, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — полное, с аккуратной бородой, с глазами умными и усталыми.

— Хитрит что-то Строганов, — сказал он своему отражению. — Ох, хитрит.

Он помнил, как это было. Строгановы сами Ермака наняли, сами снарядили, сами отправили за Камень — воевать Кучума, отбивать свои соляные промыслы от татарских набегов. А потом? Потом бросили. Когда стало туго, когда понадобились припасы, порох, люди — отвернулись. Решили, видно, что дело гиблое, что сгинет атаман в сибирских снегах, и концы в воду.

— Если б не бросил Ермака, — Годунов повернулся от окна, заложил руки за спину, — глядишь, и не отказался бы он под ним ходить. А так — конечно. Любой откажется.

Он снова прошёлся по палате, половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Любой откажется иметь дело с тем, кто оставил его погибать, — добавил он тише.

Да и сами они, признаться, хороши. Он помнил тот день, когда к государю явился посланник от Ермака. Казак, простой, обветренный, с глазами волчьими. Кланялся низко, говорил прямо. Просил помощи. Честно просил, без хитростей купеческих. Мол, земли новые под царскую руку подводим, а сил не хватает, людей мало, припасов нет.

И что? Порешили — дело мертвое. Сибирь далека, татары злы, а казаки — кто их знает, сегодня служат, завтра в разбой подадутся. Не послали помощи. Отмахнулись.

— А он выстоял, — проговорил Годунов, остановившись посреди палаты. — Выстоял ведь, чёрт бы его драл. И теперь Сибирь держит.

А Строганов жалуется. Царём сибирским, говорит, себя мнит. А что ему оставалось? Его бросили все — и купцы, и Москва. Он сам себе хозяин стал. По нужде стал, не по злому умыслу.

Годунов подошёл к столу, взял со стопки верхнюю грамоту, повертел в руках, не читая.

— Что-то здесь не так, — пробормотал он. — Что-то Строганов не договаривает.

Может, хочет, чтобы Москва Ермака убрала, а земли ему, Строганову, отдала? Чтобы он там хозяйничал, меха брал, соль варил? Торговый человек, ему прибыль нужна, а не слава воинская.

Годунов бросил грамоту обратно на стол.

А впрочем, думал он, назначать воеводу сибирского в любом случае надо. Не какому-то казачьему атаману землями заведовать. Пусть даже и храброму, пусть даже и удачливому. Государевы земли должны быть под государевой рукой.

Он снова подошёл к окну. Москва внизу совсем потемнела, только кое-где мерцали огоньки. А там, за тысячи вёрст, за Камнем, лежала Сибирь — огромная, неведомая, страшная.

— Кто знает, что в тех землях творится, — сказал Годунов тихо. — Богаты они, да злы и холодны.

Глава 20

Весна выдалась ранней. Уже в начале апреля снег сошёл почти полностью, обнажив чёрную сибирскую землю. Я стоял на высоком мысу, где Тобол впадает в Иртыш, и смотрел на расстилавшуюся передо мной равнину. Здесь будет город. Не острог, не зимовье, не укреплённый лагерь — настоящий город, столица русской Сибири.

Кашлык своё отслужил. Бывшая ставка Кучума годилась для того, чтобы перезимовать, отбиться от набегов, переждать трудные времена. Но строить на его основе что-то серьёзное было бессмысленно. Низкое место, плохо защищённое от весенних разливов, тесное, неудобное. Скорее большое татарское село, чем город. А нам нужен именно город. Настоящий. С мощными укреплениями, способными выдержать не только налёты степняков, но и осаду с применением артиллерии. Бухарское ханство не дремлет, и рано или поздно оттуда придет серьёзное войско с пушками.

Ермак отнёсся к моей затее с одобрением. Атаман понимал, что сидеть в Кашлыке вечно нельзя, что нужна настоящая опора для дальнейшего продвижения. После того как Кутугай был разбит, признал нашу власть и обещал мир, стало полегче. Стало можно оттянуть большинство сил на строительство.

Я получил под своё начало три сотни казаков из тех, кто помоложе и покрепче. К ним добавилась полсотни работных людей из числа тех, кто пришёл в Сибирь за казаками. Эти землю копать умели лучше, чем саблей махать, что меня вполне устраивало.

Но главное — местные. За обещание платить тканями и железом удалось нанять три сотни остяков и вогулов из ближайших стойбищ. Они поначалу смотрели на дело с недоверием, но когда увидели первые выданные топоры и отрезы ткани, потеплели. Работники из них были неплохие, особенно по части заготовки леса. Сибирских татар набралось с сотню, в основном из тех родов, что враждовали с Кучумом и теперь предпочитали держаться поближе к новой власти.

И наконец, Кутугай сдержал слово (а куда ему было деваться). Пятьсот человек — мужчин из его улусов, присланных «на работы», как было оговорено при заключении мира. Смотрели они волками, особенно поначалу, но деваться им было некуда. Их старшины получили чёткие указания, а ослушаться Кутугая не рискнул бы никто. Хотя присмотр за ними