СМЕРШ – 1943. Книга 2 - Павел Барчук

— Ну хорошо, — заметно обрадовался Мишка, — А Лизавета? Как она? Говорил с ней о тех уколах?

— Говорил, — я криво усмехнулся, покачал головой. — Девчонка со страху эти флаконы в выгребную яму выбросила сразу. Ни с кем ничего не обсуждала. Испугалась, что за неучтенные медикаменты спросят. Скворцова тоже ни сном ни духом. Так что девчонки чистые. Никто за ними не охотился. Тот гад, что гранату кинул, просто следы Лесника зачищал. А то, что в списке Золотухино и «ликвидация» написаны… это относилось к Федотову.

Опять ложь. Если когда-нибудь Карась узнает, как часто и как много я ему врал, он мне точно голову открутит.

Мишка окончательно расслабился, даже повеселел.

К счастью, мы уже подошли к месту где живут опера, и Мишка прекратил все эти дурацкие разговоры.

Наш блиндаж находился на отшибе, на склоне оврага. Снаружи его выдавала только труба-буржуйка, замаскированная еловыми лапами, да тяжелая дубовая дверь, обшитая старым войлоком.

Мы спустились по скользким глиняным ступеням. Карась рванул дверь на себя.

Внутри было сумрачно. Только в углу коптила самодельная лампа-гильза, отбрасывая на стены пляшущие тени. Вдоль бревенчатых стен шли широкие дощатые нары. На двух из них, укрывшись шинелями, храпели двое незнакомых мне оперов.

— Перво-наперво — смыть с себя всю эту грязь, — Карась стянул портупею и бросил ее на свободный топчан. — Я сейчас дневального пну, пусть подменку организует и воды натаскает. А то мы смердим ужасно.

Карасев развернулся, снова вышел на улицу. Через десять минут вернулся с двумя ведрами, полными воды. Следом за Мишкой топал боец. Он тащил еще одно ведро и сложенную чистую форму.

Мы растопили железную печку-буржуйку сухими щепками. Огонь весело загудел, пожирая дрова. На раскаленную чугунную плиту поставили одно ведро — чтобы хоть немного согреть воду.

Карась бросил мне кусок жесткого, темно-коричневого хозяйственного мыла. Оно воняло щелочью и почему-то псиной. Но этим точно отмоешь всё — от болотной жижи до пороховой гари.

Дождались, пока вода немного согреется, вышли на улицу. Поливали друг друга из помятого ковшика. Вода по итогу все равно была холодной, но вместе с грязью уходила и та свинцовая усталость, что давила на плечи.

Смыли сажу, копоть, чужую кровь. Грязную форму сложили в кучу.

— Оставим в блиндаже. Завтра заберут, — пояснил Мишка, ожесточенно растираясь жестким вафельным полотенцем до красноты. — Тут на окраине прачечный отряд стоит. Бабы местные в огромных чанах над кострами форму варят с щелоком да золой, потом на досках отбивают. Любую грязь выводят, гимнастерки аж хрустят потом.

Натянули свежее, сухое исподнее. Затем чистые, хоть и застиранные гимнастерки, галифе. Ткань пахла дымом, но после болотной вони это было даже приятно.

— А теперь — жрать, — безапелляционно заявил Карась.

Мы спустились обратно в землянку. Он порылся в бездонном сидоре под нарами. Извлёк на свет божий две пузатые банки американской тушенки по ленд-лизу, завернутый в тряпицу шмат белого сала с розовыми мясными прожилками и половину буханки черного хлеба. Паек у контрразведки фронта был хороший, тут грех жаловаться.

Банки с тушенкой вскрыли и поставили прямо на плиту буржуйки. Очень быстро по землянке пополз запах разогретого мяса с лавровым листом и черным перцем. Живот тут же свело судорогой. Я не ел нормально уже хрен знает сколько времени.

Через десять минут мы уже сидели за небольшим столом, сооружённым из огромного пня, и молча черпали тушенку алюминиевыми ложками прямо из банок, заедая ее толстыми кусками хлеба. Запивали всё это обжигающим, черным как деготь чаем из закопченного чайника.

Это была самая вкусная еда в моей жизни. Ни один ресторан в двадцать первом веке не сравнится с банкой горячей свиной тушенки после нескольких суток метаний по лесам, полям, после ловли диверсантов.

Тепло от буржуйки, сытость и чистая одежда сделали свое дело. Меня начало неумолимо вырубать. Веки потяжелели, превратившись в свинец. Организм брал свое

— Всё, Мишка. Пора в отключку, — пробормотал я.

Отодвинул пустую банку, вытер губы тыльной стороной ладони.

Забрался на жесткие нары. Под голову вместо подушки сунул шинель, которая валялась тут же, на лежанке.

Карась тоже завалился на соседний топчан. Через минуту он уже мощно, ровно храпел, высвистывая носом какие-то рулады.

Я несколько минут пялился бревенчатый потолок.

Печка тихо потрескивала, отбрасывая красные блики на стены. Тело ныло, каждая мышца гудела от напряжения, но мозг был кристально чист.

У меня есть несколько часов сна. А потом… Потом снова придётся юлить, врать и выкручиваться. Чтоб переиграть конченого шизика Крестовского.

Я закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в тяжелый, темный сон без сновидений. Сон человека, которому снова предстоит пройти по лезвию ножа.

Глава 18

Пробуждение вышло тяжёленьким. Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потемневший накат блиндажа, пытаясь вспомнить, какой сегодня день, какой год и как меня вообще зовут.

Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. В затылке кто-то методично долбил маленьким молотком. Последствия контузии никуда не делись. Они периодически делали вид, будто их нет, но потом снова появлялись в самый неподходящий момент.

Потянулся, посмотрел в сторону соседней лежанки. Карась ворочался с боку на бок, вздыхал, кряхтел и что-то тихо бурчал сквозь зубы.

— Миш, сколько времени? — позвал я старлея.

Он поднял руку, глянул на часы.

— Ровно двенадцать ноль-ноль, лейтенант. Вот это мы поспали. Я уже и не помню, когда столько дрых.

Я снова откинулся на лежанку. Быстро прикинул в уме. Восемь часов мертвого сна. Ничего себе. А пролетели как одна короткая секунда. Мне даже ничего не снилось. По-моему. Просто нырнул в вязкую темноту, а теперь пытаюсь оттуда выбраться.

Тут же в башке резко появилась тревожная мысль. Сегодня важная ночь! Майор Мельников и моя персональная охота. Либо я вытрясу из гниды все, что он знает о Крестовском, либо…

Нет. Второго «либо» нам не надо. Вариант только один. Выяснить всю возможную информацию, а потом грохнуть его к чертям собачьим.

Карась повозился еще пару минут, потом протяжно зевнул, громко хрустнул шеей, почесал грудь и принял сидячее положение.

— Ну что, лейтенант… С добрым утром, мать его в душу, — мрачно высказался Мишка. — Черт… Аж в башке ухает. Нет. Все эти отдыхи — сомнительное счастье. Потом в себя хрен придёшь.

Он спустил