Петля (СИ) - Олег Дмитриев
— Молодцом, молодцом. Милое дело. И к месту, главное, — похвалил его дядя Саша. — Оказывать сопротивление и покончить — это по мне.
— И по мне, — кивнул я. И теперь ошарашенными глазами смотрели они. На меня.
— Ты мне черкани адресок, где там тот твой Нолькин Камень находится, — проговорил после долгой паузы Иваныч. — Ты гляди, я думал, баловство все эти ваши едриты-ретриты. А он, Стас, глянь-ка, как заново родился! Тоже съездить, разве?
Так. Значит, в этом варианте событий дядя Саша думал со слов Стаса, что я опять рванул к Рудияру в черемисские чащи, мозги в кучу собирать. Ну, как вариант. Главное, как папа говорил, результат. Нет. Не говорил. Как папа говорит! Ох, ради такого можно хоть в марийские дебри, хоть в амазонские джунгли, хоть к чёрту на рога! Или к Кощею с бабой Ягой. Или дедом, не суть.
— Да, удачно съездил, согласен. Мужики, мне нужно с бывшей закончить вопрос оперативно. Стас, скажи завтра нашим айтишникам, пусть как-нибудь сделают так, чтобы мы с ней друг у друга в чёрных списках оказались. Нет желания слушать бредни о том, как она нас с тобой по миру с голыми задницами пустит.
Юрист кивнул, подчеркнув что-то, уже написанное ранее им же самим на неизменном белом листочке а4.
— Дядь Саш, поскреби по сусекам. Найдёшь же, наверное, что-нибудь такое, чего она постесняется на суде объяснять?
— Сколько угодно, как снегу за баней, — тут же ответил зам по безопасности. И, кажется, чуть смутился, поняв, что это не самый был подходящий момент, чтоб хвастаться служебным рвением. Но его вины тут не было точно. Это же не он старательно закрывал глаза и отворачивался от очевидного.
— Хорошо. То есть плохо, наверное, но уже не важно. Доведи ей, Стас, как-нибудь скучно и доходчиво, как ты умеешь, что названивать мне смысла нет. Прошлого не воротишь, — сказал я. И опять едва не выронил только что взятую в руки чашку. Вдруг поняв, что фраза эта очень тревожная в обоих случаях, и если считать её правдивой, и, тем более, если нет.
— Так, — привычно ответил и не менее привычно кивнул он.
— Я так понимаю, помимо того, что отделку и айтишку мы Славику не отдадим, можно и в обратную сторону сыграть? Сразу говорю: мне от него, падлы, ничего не надо вообще. Но если они с папаней будут знать, что нас стричь — самим стриженными остаться, то, может, и отстанут?
— Говорят, старший Откат на младшего так орал, что скорую вызывали. Кому именно — пока не выяснил, но, по слухам, у Леонидыча на будущий год были большие планы на тебя и на агентство. Выборы же, — начал Иваныч под согласные кивки Стаса. — И тут на́ тебе: родной сынулька-кровиночка всё похерил. А там ведь из столицы будут спрашивать и проверять, им на здешних плевать три кучи, и на всю их родню тем более. Ходят слухи, что Слава имеет равные шансы поехать или на океан тёплый, чтоб здоровье поправлять вдали от Родины и папы, или в Вышний Волочёк, с глаз долой, из сердца вон. Формально — комбинатом руководить, а по факту — на лесоповал.
— Я бы океан выбрал. Лесоповал, конечно, в плане физкультуры тоже очень хорошо, но есть пара нюансов, — задумчиво проговорил я.
— Точно. И комары, пара миллиардов, — серьёзно кивнул Иваныч. — Да злые, как собаки. Я рассказывал, как мне приятелю слепень ключицу сломал?
— Было дело, — усмехнулся я. Историю о том, как он прихлопнул слепня на плече у друга, мы слышали раз триста. Только весло, которым был убит кровопийца, в разных версиях оказывалось то деревянным, из доски-сороковки, то дюралевым, от байдарки.
Мы посидели ещё около получаса, но оставшаяся часть совещания была больше похожа на обмен слухами и воспоминаниями. И меня не покидало ощущение того, что оба они, и Стас, и Иваныч, смотрели на меня как-то радостно. Как на друга, что пошёл на поправку после тяжкой болезни. Тот, за которого они долго переживали, но ничего не могли сделать, кроме того, чтобы дождаться исхода. И вот кризис миновал. Сделав Петлю обратно.
В окнах, выходивших на проспект, горел приглушённый свет. Сын, наверное, читал или смотрел кино. В комнате, которая раньше была моей. Я чаще всего читал. В книжках было интереснее и гораздо спокойнее, чем за окном. Даже в самых страшных.
Зайдя во двор, увидел, как моргали голубоватым родительские окна. Мама и папа всегда по вечерам смотрели телевизор вместе, и привычно выключали свет в комнате, чтобы «не садился кинескоп». То, что в телевизорах давно не было кинескопов, им ничуть не мешало. Наши люди не из тех, кому мимолётные новшества прогресса могут сломать старые привычки, отточенные десятилетиями.
Я открыл дверь своим ключом, привычно придерживая ручку, чтобы не звякула. Вошёл в тёмную прихожую. И увидел ботинки отца, с каблуками, стёсанными с внешней стороны, и сапоги мамы, у которых «пятки» были стоптаны внутрь. И рядом какие-то модные кроссовки сына, похожие на яркие лапти. И осел на пуфик у двери. Пытаясь сморгнуть слёзы. Потому что в доме пахло шарлоткой, маминой, с корицей. Слева было тихо, и только мягкий оранжевый свет пытался пробраться из-под высокой белой двери из комнаты сына. И моей. А справа звучали голоса. Один высокий, шёпотом, а второй низкий, но слова были неразличимы. Я поднял руку и укусил себя за правую кисть, едва не порвав сухожилие указательного пальца. Было больно. Снаружи. Но невозможно, небывало хорошо внутри. Чудо? Пёс с ним, пусть чудо. Пусть иллюзия, миф, морок, какой-то альтернативный слой одного из триллионов слоёв пространства вариантов. Но я был именно в нём. И я был счастлив, как никогда.
— Лен, гляди-ка, сын пришёл! И сидит впотьмах, как сыч, глазами хлопает. Ты выпивши, что ли, Миш? Эй, да что с тобой? — с каждой следующей фразой из голоса отца пропадал юмор, сменяясь настороженностью. Выскочила из комнаты мама.
— Миша, Миша! Ты что? Ты не заболел? — она во всей возможной и доступной возрасту поспешностью подбежала ко мне. И положила ладонь на лоб. Заглядывая в глаза с привычной тревогой.
Я резко закинул голову, чтоб не дать выкатиться слезам. И долбанулся затылком о стенку прихожей.
— Сын! В чём дело⁈ — от такого голоса отца, бывало, массовые драки прекращались. И начинались. Цеха начинали и
