Сталь и Кровь - Иван Валерьевич Оченков
— Так значит, говоришь, видел англичанина?
— Так точно, ваше императорское высочество!
— Где, когда?
— Осенью, в аккурат перед Балаклавским десантом. Он тогда в британском лагере был, а потом с татарами ушел. Я его почему запомнил, он один среди англичан без мундира был. А потом в татарский халат переоделся
— И сейчас узнал.
— Так ведь, наша очередь в караул заступать была, когда их в суд привезли. Там я его и разглядел.
— Дальше что?
— Доложил по команде господину поручику Арцыбашеву.
— А тот?
— Сказал, разберется.
— Разобрался?
— Так точно! Сказал, что я дурак, и чтобы не лез, значит, не в свое дело, а если не уймусь, быть мне битому!
— В смысле, битому? Ты же кавалер!
— Дык это… — растерялся матрос.
— Для их благородий, что Прошка, что я все одно мужики, — хмуро пояснил Воробьев. — И ничего кроме линьков не понимаем.
— А что, Арцыбашев давно в бригаде служит? Что-то не припомню такого офицера…
— Никак нет. Он из Петербурга переведен, из гвардии.
— Ладно, с поручиком вашим позже разберемся, — задумался я, припомнив, наконец, где слышал имя попавшего под суд англичанина. Несмотря на то, что при капитуляции союзники попытались уничтожить все штабные документы, часть их все же попала в руки наших генштабистов, которые и обнаружили несколько донесений подписанных Мэррином. Они даже пытались найти его среди пленных, но не преуспели. Судя по всему, в последний момент британец все-таки сумел улизнуть. А теперь вот снова взялся за старое…
Надо сказать, что поначалу я еще сомневался. Все-таки заниматься шпионажем под собственным именем, да еще там, где тебя могут опознать, как-то глупо. С другой стороны, в Севастополе он оказался достаточно случайно. Да и времена сейчас… наивные что ли? Контрразведки как таковой практически нет. Жандармы вообще непонятно чем занимаются, ну и немного померкший во время войны пиетет перед иностранцами никуда не делся. Вон, стоило консулу протест подать, как все судейские переполошились… Как же, что о нас в Англии подумают?
Последней каплей стал консул мистер Кетлберн, развивший слишком на мой взгляд бурную деятельность, по вызволению своего соотечественника из когтей, как он выразился, русского деспотизма. И хотя на первый взгляд, ничего необычного в этом не было, ибо британские дипломаты и впрямь стоят на защите своих соотечественников, но… за срок карантина он не просто узнал о проблемах Мэррина и подал протест, но не поленился лично приехать в Севастополь, где постарался встретиться со всеми заинтересованными лицами, не исключая и меня…
— Ваше императорское высочество, — вежливо поклонившись, начал он. — Не понаслышке зная о вашем благородстве, отмечаемом большинством моих соотечественников, я взял на себя смелость просить вас о милосердии!
— Любопытное начало, — хмыкнул я, — но сразу нет. Греческий ренегат получит свое в любом случае. Повесить его, конечно, вряд ли удастся. Но вот каторги ему не избежать!
— Помилуйте, — растерялся никак не ожидавший подобного ответа Кетлберн. — Но мне нет никакого дела до Ставракиса. Я ходайствую перед вами за мистера Мэррина!
— А что с ним?
— Ну как же. Ни в чем не повинный путешественник уже несколько недель томится под стражей, ожидая сурового приговора…
— Сурового приговора? А… так все-таки в чем-то виновен! А я, знаете ли, никак не мог взять в толк, отчего его никак не отпустят. И что же он натворил?
— Я, очевидно, не слишком хорошо владею вашим языком, — пробормотал окончательно сбитый с толку консул. — Ведь все дело в том, что мистер Мэррин решительно ни в чем невиновен!
— В таком случае ему нечего опасаться. Суд в России под милостивым правлением моего августейшего брата, может и не особо скор, но совершенно точно беспристрастен и гуманен. Или вы не согласны?
— Прошу меня извинить, — сумел взять себя в руки англичанин. — Но я не вправе давать оценку правосудия в вашей стране и беспокоюсь лишь о своем соотечественнике.
— Тем не менее, вы считаете возможным вмешиваться в ход судебного разбирательства! Причем не поленились, бросив все дела, прибыть сюда из Одессы. Ради простого путешественника?
— Вас это удивляет? — в голосе дипломата прорезалась надменность. — Между тем, флот и армия его величества всегда готовы прийти на помощь даже самому ничтожному из ее подданных!
— В особенности если тот находится на секретной службе королевы.
— Не понимаю о чем вы!
— О том, что вы — болван! И своими глупыми действиями только что дезавуировали собственного шпиона. И уж будьте покойны, достопочтимый сэр, я найду способ довести до вашего начальства сведения об этом промахе! Что же касается вашей армии и флота, то я уже встречался с ними и должен сказать, что они не слишком меня впечатлили!
— Но…
— Разговор окончен, мистер. На хрен, это вон туда!
1856 год стал Рубиконом, окончательно разделившим эпохи парусного и парового флотов. Началось все, как ни странно, с Франции парламент которой принял закон, одним махом исключивший из списков флота все боевые корабли, не имевшие паросиловой установки. Буквально через неделю аналогичный закон приняли в Великобритании, корабелы которой с полным напряжением сил строили новые броненосцы и не желали отвлекаться на оснащение многочисленных парусников машинами и котлами.
Российское морское ведомство, в общем и целом, двигалось в том же направлении. Несмотря на то, что имелось несколько более или менее удачных опытов по переоборудованию чисто парусных линкоров в парусно-винтовые бурное развитие брони и артиллерии ясно показывало, что будущего у этих боевых единиц нет. В связи с чем тратить деньги на подобный «апгрейд» не имеет никакого резона. Еще более бессмысленным было оставлять наши многочисленные парусные корабли и фрегаты в строю, поэтому их начали продавать всем желающим, предварительно, конечно, разоружив.
Обратной стороной этого в целом прогрессивного процесса стало большое количество моряков, оставшихся не у дел. И если нижних чинов можно было относительно безболезненно уволить в запас, то с офицерами, большинство из которых
