Личное дело - Андрей Никонов
Фёдор захлопал глазами, поглядел в сторону Гришечкина, словно ища совета, но тот был занят с какой-то дамой в модной шляпке. В фотографе боролись агент уголовного розыска и мужчина, очарованный красивой женщиной, служебное и личное.
— Опять врёшь!
— Не веришь, её спросим.
— А я ведь спрошу!
— Только, — Сергей тоже посмотрел в сторону агента первого разряда, — своих пока не привлекай, если особой нужды нет. Вера боится, что его подельники с ней и её ребёнком расправятся, а защищать её вы круглые сутки не станете.
— Если надо, я возьмусь, — горячо возразил Федя.
— А работать кто будет? Или ты всё бросишь, и рядом с ней будешь сидеть? Пока вы её не трогаете, опасности немного, но стоит вам Веру затаскать по следствию, и я за её жизнь ломаной копейки не дам. В общем, Фёдор, сам решай, как поступить. Хочешь, расскажи старшему товарищу, он подскажет, что делать, или с Верой поговори. Я, со своей стороны, сделал что мог.
Версия Травина была шаткой, на месте Фёдора он бы себя спросил, как успел за несколько дней познакомиться с певичкой и стать её лучшим другом, на это он подготовил ответ, мол, хотел заселиться в гостиницу, мест не оказалось, там и познакомились, но у Туляка всё в голове перемешалось, и вопрос он задал другой.
— И Ляписа бы убил?
— Ну не до такой степени, — примирительно сказал Сергей, — это уже преступление. Грань, которая отделяет добропорядочных граждан от воров и блатных.
— А ты, значит, добропорядочный?
— Да.
Федя было хотел сказать нечто, судя по его физиономии, колкое, но тут, заметив, что фотограф о чём-то спорит с дворником, к ним подошёл Писаренко. Криминалист закончил рыться в квартире Ляписа, достал из вощёной бумаги бутерброд с маслом и сыром, и проглатывал кусок за куском.
— Что обсуждаете? — спросил он, выбросив комок бумаги в урну и вытирая жирные пальцы о заляпанный пиджак.
— Ничего, — Федя недовольно сплюнул.
— Фёдор — мой сосед по квартире, — объяснил Травин, — возмущается, что я к нему сразу с Ляписом не пришёл.
— А чего не пришёл?
— Оно мне надо?
Писаренко понимающе рыгнул, достал папиросы, втянул в себя табачный дым.
— У следователя вопросы будут обязательно, — произнёс он, — так что вы, гражданин, никуда далеко не отлучайтесь. А не замечали ли посторонних в квартире?
— Нет.
— Угу, — криминалист швырнул окурок на траву, и отошёл, словно потеряв интерес.
Сергей посмотрел ему вслед. Теоретически, вооружившись микроскопом, криминалист мог бы заметить, что квартиру Ляписа вскрывали отмычкой, но действовал Травин аккуратно и был уверен, что следов не оставил. А отпечатки его пальцев были только в первой комнате, там, откуда он на виду у всего двора доставал мебель, в спальне молодой человек рылся в перчатках.
— Захочешь Веру спросить, в «Версале» номер тридцать три, — быстро сказал он фотографу, — там она сейчас живёт, в гостинице безопаснее. Ну а если соберёшься своим коллегам сообщить, дело твоё, и решать тебе. На твоём месте я бы так и поступил, всё же служба важнее каких-то там певичек.
* * *
— Ты чего такой задумчивый, Туляк? — Гришечкин прислонил губу к холодному стеклу, чувствуя приятное онемение.
— С дворником схлестнулся, — ответил за фотографа Писаренко, который держал на коленях коробку с изъятыми из квартиры Ляписа вещами, — знакомые они по квартире. А собачку видел? Знатная, такую запросто так не отхватишь. Странный он человек, этот дворник, держится слишком независимо, себе на уме, и не пьёт совсем. Я с преддомкома о нём побеседовал, тот как только Травина не хвалит, готов хоть завтра его к себе помощником брать, а то и на своё место. Матвей Иванович человек заслуженный, он в разведке служил в Гражданскую, японцы его расстреливали, и не расстреляли, так что в людях разбирается.
— Так это твой приятель, а, Фёдор?
— Не приятель, а сосед, — мрачно сказал фотограф, — он карточки видел в среду, я ему показывал, а сообщать не стал. Любой бы на его месте в милицию побежал, а этот… Как только Земля таких носит.
Улыбнулся даже водитель, Писаренко усмехнулся в усы, Гришечкин так вовсе рассмеялся.
— Недоверие к милиции у наших граждан в крови, боятся люди, что если придут, только хуже будет, как с царских времён шло, так и осталось, это в Москве или в Ленинграде советская власть уже двенадцать лет, а у нас только семь, медленно изживаем прошлое. Да что там, полгорода спит и видит, как американцы вернутся, им собственный покой и имущество куда дороже общественного.
— Да что вы такое говорите, — Туляк от возмущения аж задохнулся, — да если они только сунутся, мы им наваляем.
— Конечно, наваляем, это я так, преувеличил, — примирительно сказал Леонид Петрович.
— Думаешь, он Ляписа убил? — лениво поинтересовался криминалист.
— Нет, только говорит неправду. Во-первых, встретил он его не до борделя, а после, полумёртвого, дожидался зачем-то, а потом на кладбище оставил уже покойником. Помнишь, что Виноградский написал в отчёте о вскрытии? Кто-то этого Ляписа пытался спасти, но не смог, и был этот человек большой физической силы, и ладони, что синяки оставили, как раз такие, как у Травина. Вот я и думаю, что-то между ними произошло, а что, дворник не говорит. И второе, сам этот Павел Эмильевич — личность странная, с револьвером спит, книжки на китайском языке читает, что для работника Госспичсиндиката по меньшей мере подозрительно. Хоть следователь и утверждает, что сам на себя руки наложил в припадке удовольствия, чую, дело серьёзнее гораздо.
— В ОГПУ сообщишь?
— Сначала Берсеньеву, через голову начальства прыгать нельзя, а там пусть Андрей Леонтьевич решает, — и заметив возмущённый взгляд фотографа, добавил, — кстати, Федя, ты вот что сделай, к дворнику присмотрись повнимательнее, рядом ведь живёте, поговори за чаем там или водочкой, вызови на откровенность. Что ты морщишься? Хочешь оперативной работы, так
