Перо и штуцер - Денис Старый
Нет. Если бы я видел безусловную перспективу, что нынешний султан умрёт и начнётся серьёзный политический кризис в Османской империи, то я всё сделал бы, чтобы его убить. Но при том, что Османская империя сейчас кажется сильным государством — хотя я знаю, что проблемы в ней уже назревают серьёзные, — с престолонаследием сложностей я не вижу. И не будет этого султана, так придёт следующий, который окажется ещё более обозлённым на ту же Россию, чем нынешний.
Да и скоро, я уверен в этом, султана скинут с трона. Остается только проиграть войну с Австрией. А там янычары, духовные лидеры, простые турки, все вспомнят и потерянные турецкие крепости в Крыму и само Крымское ханство, ныне не существующее. За все в ответе султаны.
— Слева, на десять часов, всем стрелкам поддержать! Только смотрите, братцы, чтобы в своих не попали! — отдал я приказ, как только увидел сигнальный флажок слева, буквально в метрах двухстах от султанского дворца.
На своих двоих, а не на конях, бежали три десятка моих лучших воинов — смельчаков, которые отважились во враждебном городе устроить такие диверсии, что далеко не в каждом полевом сражении можно уничтожить столь грозную вражескую силу.
Часы… Не так-то легко было объяснить, что такое «одиннадцать часов» или «десять часов». Для меня, как человека из будущего, это было настолько естественным, что я не мог отказаться от подобного обозначения направления. Это же очень удобно: в голове всегда держится циферблат, и глаза смотрят именно в ту сторону, куда нужно.
Вот только люди этого времени в большинстве своём даже не понимают, что такое часы. Нет, само понятие у них есть, но они его не воспринимают. Люди живут по принципу «рассвет — закат — полдень» или «время завтрака — время ужина». Но ничего — в ближнем моём кругу уже знают про часы.
А я ещё, откровенно сказать, собирался наладить производство этого замечательного приспособления. В Вене я даже почти насильно — ну или был очень убедительным — забрал двух часовщиков в Москву. Будем делать наручные часы, если, конечно, получится ещё как-то взаимодействовать с ювелирами. Потому что детали нужно делать с точностью, подвластной исключительно людям, работающим с драгоценными металлами.
— Бабах! — снова ударили пушки, уже, к моему удивлению, с нижнего ряда.
А между тем корабль поднял паруса и начинал постепенно, при помощи матросов, отталкивающих палками от причала грозный исполин, уходить в море.
— Успеют! — прошептал я, наблюдая за тем, как бегут тридцать русских смельчаков.
Они бежали, и некоторые турки поняли, что к чему, и стали стрелять нашим вслед. Я уже видел, как четверых моих бойцов ранило или убило.
— Да нет же! — выкрикнул я и в сердцах ударил кулаком о борт корабля.
Один из моих бойцов, которого подранили в ногу, отстал, развернулся в сторону бегущих на него турок, разрядил свой пистолет, а потом хладнокровно перерезал себе горло. Мои зубы заскрипели — казалось, вот-вот начнут крошиться.
Это, конечно… И ведь мог попасть в плен. Я бы нашёл возможность выкупить его, может быть, за очень большие деньги. Тем более, что мы взяли в качестве заложников и пленных каких-то портовых турецких начальников, а также несколько турецких офицеров, возможно, и капитанов кораблей. Уж точно мог бы обменять. Но русский солдат выбрал смерть бесчестью.
Штуцерники начали стрелять так, как никогда раньше. Словно бы каждая пуля находила свою цель. Те турки, которые преследовали бегущих героев, замешкались, понимая, что, чем ближе они приближаются к порту, тем больше теряют людей. Без того с полсотни янычар точно сложили головы в этой погоне.
Так что турки отступили. И теперь уже не тридцать героев, а двадцать пять были в порту и ускорили бег, словно бы на соревнованиях, где нужно вырвать золотую медаль на короткой дистанции.
— Спустить лодку и привязать её на канат! — командовал я.
Забраться на такой высокий корабль сходу будет просто невозможно. И да, одну из галер присоединили к линейному кораблю на жёсткой сцепке. Но и на галеру запрыгнуть с берега невозможно, тем более, что и она была уже в море.
Корабль уже отчалил, канат практически натянулся, лодка стала медленно плыть вдоль причала, то и дело ударяясь о него. И только сейчас русские герои стали запрыгивать внутрь большого яла. А кто-то и откровенно бросался в воду, цепляясь за борта лодки. Двум последним пришлось помогать — протягивать вёсла, чтобы они всё-таки уцепились и не отстали.
А я, облокотившись о борт корабля, тихо сполз, присел на корточки, закрыл руками голову. Внутри всего трясло, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Такого волнения у меня не было ещё ни разу. Ни в полевых сражениях, ни в городских.
— Баба-бах-бах! — выстрелы множества пушек заставили меня вздрогнуть, одновременно прийти в себя, раскрыть ладони и осмотреться. На меня смотрели мои воины.
Я резко поднялся, прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать избыток эмоций, чтобы слёзы не стали наворачиваться и не мешали мне сказать то, что нужно.
— Ура! Виктория! За веру, за царя, за Отечество! — выкрикнул я.
И тут же больше трёх с половиной сотен глоток повторили мой клич.
Я улыбнулся, когда увидел, что из люка высунулась голова Косого. Он был весь чумазый, в саже и копоти, но счастливый, и улыбался удивительно белыми зубами. А ещё порадовало то, что ветер донёс крик и со стороны лодки, которая была переполнена русскими героями.
Мы недолго развлекались, обстреливая порт, склады, небольшую крепость, которая стояла на возвышенности на юго-востоке Стамбула. Два залпа дали по верфи, тем более что там на стапелях стоял уже почти готовый линейный корабль. Хотя два залпа… Это когда на одном борту четыре десятка, даже немного больше, пушек? Да мы размочалили и корабль строящийся и верфь. И бомбы французские были чудо, как хороши. Нужно нам делать не хуже.
Но скоро я приказал стать на ветер и мчаться к родным берегам, к Крыму.
Свою задачу мы выполнили — и даже перевыполнили, сделали то, чего до нас никто не делал. Я тому виной? Не без этого. Но если бы не те люди, которые меня окружали, если бы не такие решительные парни, которые могут сражаться до
