Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
Просто ребенка не хочется обижать резким ответом…
— А куда же денутся те, кто с первого ряда стрелял?
Странный вопрос. Ну, как куда⁈
— Так назад отойдут, голова. Они из первого ряда встанут в четвертый. И пока остальные товарищи их палят рядами, смена как раз и подойдет… К моменту перезарядки они вновь окажутся в первом ряду.
Всего на миг — краткий миг! — сотник нахмурился, словно бы обдумывая мое предложение… А потом вновь улыбнулся:
— Славная задумка. Но пока первые отходят назад, они же мешать станут другим стрельцам. Быстро не разойдешься — даже если обегать из первого ряда в четвертый… Все равно долго же. И перезарядиться стрельцы не успеют, когда до них очередь дойдет.
Стратег, блин… Но каким же снисходительно-насмешливым тоном ответил мне голова! Пожалуй, что именно интонация сотника задела меня сильнее всего — а может, все дело в копящейся у меня нервозности в ожидании битвы⁈
И скорого, неизбежного конца…
— Вот ты смеешься, сотник — но голландцы с успехом так и воюют против гишпанцев. Называют сей прием «караколе», улитка*. Суть в том, что стрельцам нужно встать пошире — как бы через одного. Тогда первый ряд, отстрелявшись, сможет свободно пройти промеж товарищей, не мешая последним вести огонь. Просто через одного встать! Или отстрелявшись, на худой конец просто опуститься на колено…**
Вот теперь Гольтяев помрачнел, задумался всерьез — меряя меня каким-то недобрым, задумчиво-подозрительным взглядом. Еще бы, блин! Лапотный крестьянин учит цельного сотника, как вести бой — причем приплетает каких-то голландцев, гишпанцев… То ли умишком скорбный на всю голову, и нет ему места среди стрельцов — мало ли какой фортель выкинет сей псих? То ли он совсем не тот, за кого себя выдает…
Ну, хотя термина шпион в шестнадцатом веке нет… Хотя с другой стороны, наверняка есть понятие «лазутчик» — и царская опричнина вместо «кровавой гебни»!
Я замер, осознав, что сболтнул лишнего — и принялся лихорадочно соображать, как теперь выкручиваться. Вот что конкретно мне ответить на такой простой вопрос: парень, ты кто? Дурачок, иль басурманин, тайны царские выведывающий⁈
И еще неизвестно, кстати, кем лучше быть — дурнем или басурманином…
Но в тот самый миг, когда Гольтяев уже раскрыл рот, готовый озвучить свой вопрос, с правого края стрелецкой шеренги вдруг послышались какие-то неясные крики. Но главное, они отвлекли Сергия! А смысл криков вскоре стал понятен и без слов… С северной стороны показались высокие клубы пыли — стремительно растущие в размерах и приближающиеся к нам с приличной такой скоростью.
Был бы я в пустыни — то ведь точно подумал бы о песчаных бурях…
— Идут!
Уже вполне отчетливый крик раздался откуда-то справа — а сотник отрывисто рявкнул словно бы в ответ:
— Порох на полку!
И я тотчас принялся выполнять ставшие уже вполне привычными команды головы — одна команда, одно действие… Впрочем, поджигать фитили мы пока еще не стали, рано — на серпуховском тракте показались лишь первые ряды всадников, скачущих в сторону холма.
Наших, русских всадников! Не будут же татары скакать под знаменем с ликом Спасителя? Или же с вытканным на другом стяге иконописным образом Божьей Матери? И уж тем более с изображением святого Георгия Победоносца на прапоре… Нет, то наши, русские всадники.
Невольно я оглянулся назад — на левую сторону холма. Там, в тени высоты притаились многочисленные полки детей боярских, укрытые с дороги возвышенностью. При этом конная масса, сконцентрированная на довольно узком и относительно ровном поле между холмом, рекой и лесом производит впечатление какой-то просто чудовищной силы! Конечно, у татар всадников больше — если вдуматься, даже атакующих Сенькин брод ногайцев было больше… Но все равно — и у нас ведь немалая сила!***
— Фитиль пали!
У меня внезапно пересохло в горле… Вот и настал, что называется, час истины. Руки на мгновение стали ватными — но спустя пару секунд я почуял вдруг необычное спокойствие. Поймал, блин, «дзен»! Но если серьезно, меня понемногу отпустило… Отпустило именно то внутреннее напряжение, что захватило разум при поиске выхода из сложившейся ситуации. Потому как нет его, никакого выхода… Зато есть место в стрелецкой шеренге, среди товарищей — с коими я делил и еду, и какой-никакой кров. С коими уже дрался плечом к плечу… С товарищами, наконец, проявившими заботу ко мне — и помогавшими мне по мере сил.
Вроде бы и недолго я с ними — всего три дня, кажется? Хотя по ощущениям, гораздо дольше… Но тут куда важнее то, что стрельцы приняли меня, как своего — пусть «новика», но все-таки своего. Я ощущал реальную поддержку все эти дни — когда Гюргий возился с моими пятками, когда на марше меня единственного посадили на обозную телегу. Когда делились водой из бурдюков — потому как свой я с непривычки быстро осушил… Когда отвлекали дружеской шуткой или подколкой уже сегодня — ибо стоило мне проснуться и вспомнить, что грядет битва при Молодях, как меня всего аж затрясло!
Мое место среди вас, ребята…
— Прикладывайся!
Как же быстро пролетели последние минуты перед боем! То тянулись, как черепаха на суше, то полетели стремглав… Под частыми ударами копыт, как кажется, затряслась уже земля под ногами; отступающие по тракту дети боярские ускорились последним рывком, силясь оторваться от преследования — но поднажали и татары. Увлеченные погоней крымчаки, как кажется, даже не заметили тонкую цепочку стрельцов — скрытую с дороги клубами пыли! А ведь у холма Серпуховский тракт петляет подле самой реки…
— А-а-а-а-а!
— Алга-а-а-а-!!!
— Хей!
Азартные крики увлекшихся преследованием татар уже буквально оглушают — но, перекрывая их визг, словно выстрел прогремела отрывистая команда сотника:
— Полку крой!
Все-таки пальцы слушаются плохо — мандраж, елки-палки, никуда не деться. Но сдвинуть в сторону защелку пороховой полки много сил и не требуется… Сквозь пыль я вижу разгоряченных скачкой крымчаков — и поднимаю свою аркебузу так, чтобы ровная плоскость ствола пищали примерно наполовину закрыла собой степняцких лошадей. Наверняка пуля при выстреле пойдет выше — как раз в орду многочисленных всадников и угодит…
А ведь нас заметили. Вон, кто-то из татар уже заворачивает к реке, вскидывая лук — а расстояние здесь, к слову, не более полусотни метров. Даже меньше.
— Пали-и-и-и!
Гольтяев
