Испанский гамбит - Роман Смирнов
Восемнадцатого января Малиновский вернулся в Барселону. Теруэль ещё держался, но фронт уже трещал по швам.
Работы было много.
Сергей стоял у окна и смотрел, как машина Малиновского скрывается за воротами.
Толковый мужик. В его истории — будущий маршал, дважды Герой, министр обороны. Здесь и сейчас — полковник, который не боится говорить правду.
Такие люди — на вес золота.
Он вернулся к столу, сделал запись в блокноте:
«Малиновский Р. Я. Умён, честен, видит главное. Использовать для подготовки командиров. После Испании — на повышение. Присмотреться для больших дел».
Потом взял папку с испанскими сводками.
Теруэль падёт через месяц. Малиновский прав — это неизбежно. Но уроки этого поражения должны спасти тысячи жизней в будущей войне.
Ради этого — стоило слушать неудобную правду.
Глава 3
Светлана
9 января 1938 года
Воскресенье выдалось тихим.
Сергей проснулся поздно — в восемь, невиданная роскошь. Обычно Поскрёбышев будил его в шесть, с папкой срочных документов. Но сегодня он дал секретарю выходной. Себе — тоже.
За окном висело серое зимнее небо, снег прекратился ещё ночью. Деревья стояли белые, неподвижные, как на старых фотографиях.
Сергей лежал в постели и смотрел в потолок. Редкие минуты, когда можно не думать о танках, самолётах, Испании. Просто лежать и дышать.
Стук в дверь — лёгкий, нетерпеливый.
— Папа! Ты проснулся?
Он улыбнулся.
— Входи.
Светлана влетела в комнату — в тёплом халате поверх ночной рубашки, с растрёпанной косой. Двенадцать лет, почти тринадцать. Уже не ребёнок, ещё не девушка.
— Ты обещал! — она с разбегу запрыгнула на кровать. — Обещал, что в воскресенье будем вместе!
— Обещал.
— И никаких бумаг! Никаких звонков! Никаких товарищей, которым срочно надо!
— Договорились.
Она смотрела на него испытующе — привыкла, что обещания нарушаются. Что «срочные дела» всегда важнее.
— Правда-правда?
— Правда. Сегодня я весь твой.
Светлана просияла. Обняла его — крепко, по-детски. Сергей почувствовал, как что-то сжимается в груди. Нежность. Странное чувство для человека, который полтора года назад был одиноким контуженным сержантом в ростовском госпитале.
— Тогда давай завтракать! — она вскочила. — И потом — на горку! Там такая горка за парком, огромная! Вася говорит, что на ней только мальчишки катаются, но это враньё, я тоже хочу!
— На горку так на горку.
Завтракали в столовой — вдвоём, без посторонних. Каша, блины с вареньем, чай. Светлана болтала без умолку — про школу, про подругу Марину, про учительницу немецкого, которая «смешно говорит „р“».
Сергей слушал, кивал, задавал вопросы. Это было легко — легче, чем разговоры с Молотовым или Ворошиловым. Ребёнок не требовал ничего, кроме внимания. Не интриговал, не выгадывал, не следил за каждым словом.
— А ещё мы будем учить французский! — сообщила Светлана. — Со следующего года. Я хочу французский, а Марина хочет английский, но нам не дают выбирать.
— Французский — хороший язык.
— Ты знаешь французский?
Сергей замялся. Сталин — знал? Кажется, нет. Или знал плохо.
— Немного, — сказал он осторожно. — Читать могу, говорить — плохо.
— А я буду говорить хорошо! Буду читать французские книжки. Там есть про мушкетёров, да? Дюма?
— Есть.
— Вот! Прочитаю в оригинале!
Она допила чай, вскочила.
— Пойдём уже! Горка ждёт!
Одевались долго — зимняя одежда требовала времени. Светлана крутилась перед зеркалом, поправляя шапку. Сергей натягивал валенки и думал, что в последний раз катался с горки лет в десять. В Воронеже, в той, прошлой жизни. Тысячу лет назад.
Охрана, конечно, увязалась следом. Двое в штатском, на почтительном расстоянии. Власик предлагал больше, но Сергей отказался. На своей даче, в своём парке — какая опасность?
Горка оказалась действительно большая. Крутой склон, укатанный детьми из соседнего посёлка. Сейчас — пустой, воскресное утро.
— Смотри! — Светлана уже тащила санки из сарая. — Я первая!
Она взобралась на вершину, села в санки, оттолкнулась — и полетела вниз с визгом. Санки подпрыгивали на ухабах, снежная пыль летела в лицо.
Внизу — кувырок в сугроб. Хохот.
— Папа! Теперь ты!
Сергей поднялся на горку. Посмотрел вниз — круто, метров тридцать. В его теперешнем теле — невысоком, грузноватом — это было рискованно.
А, к чёрту.
Он сел в санки, оттолкнулся.
Ветер ударил в лицо, мир превратился в белую полосу. Санки неслись вниз, подскакивая, вихляя. Сергей вцепился в верёвку, стараясь удержать равновесие.
Внизу — тот же сугроб. Он влетел в него, перекувыркнулся, выкатился на утоптанный снег.
Светлана хохотала — заливисто, звонко.
— У тебя снег на усах! Ты как Дед Мороз!
Сергей потрогал лицо — действительно, усы побелели от снега. Он фыркнул, стряхивая.
— Ещё раз?
— Ещё!
Они катались час — пока не замёрзли, пока щёки не стали красными от мороза и смеха. Охранники топтались в стороне, делая вид, что не видят, как вождь народов кувыркается в сугробах.
Отогревались в доме, у камина. Светлана сидела на ковре, закутавшись в плед, пила горячий шоколад. Сергей — в кресле, с чаем.
— Папа, — сказала она вдруг. — Ты стал другой.
Он напрягся. Осторожно:
— Какой — другой?
— Не знаю. — Она смотрела в огонь. — Раньше ты никогда не катался со мной на санках. Говорил — некогда, дела. А теперь — катаешься.
— Может, дел стало меньше.
— Неправда. Дел стало больше. Я же вижу, сколько ты работаешь. Ночами сидишь в кабинете.
Умная девочка. Наблюдательная.
— Просто понял кое-что, — сказал Сергей. — Что работа никуда не денется. А ты — растёшь. Скоро вырастешь совсем, и будет поздно кататься на санках.
Светлана повернулась к нему.
— Это из-за мамы?
Он не ожидал этого вопроса. Помолчал.
— Почему ты так думаешь?
— Не знаю. — Она снова смотрела в огонь. — После того как мама… После того — ты совсем закрылся. Не разговаривал со мной, не играл. Только работал. А потом — в прошлом году — вдруг изменился. Стал приходить, читать мне книжки. Гулять.
Надежда Аллилуева. Жена Сталина. Застрелилась в тридцать втором — почти шесть лет назад. Светлане тогда было шесть.
Сергей не знал, что ответить. Он не был её настоящим отцом. Не переживал ту трагедию, не чувствовал той боли. Он пришёл позже — в чужое тело, в чужую жизнь.
Но для Светланы — он
