Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Вечером, возвращаясь на Покровку в черном «ЗИМе», Владимир смотрел на темные окна московских домов. Он знал, что завтра в этих домах только и будут обсуждать «того самого врача» и удивительный свет в его кабинете. Послезнание подсказывало ему, что он только что создал первый в СССР «вирусный контент», и теперь остановить эту лавину будет невозможно. Он стал основоположником телевидения не по приказу, а по праву того, кто первым решился заговорить с людьми без посредства лозунгов.

Глава 2

Майское солнце в Москве обладало особым, почти осязаемым качеством: оно не просто светило, а словно промывало город после долгой, тяжелой зимы, оставляя на стенах домов золотистую патину. В кабинете правительственного здания на Старой площади это солнце казалось незваным гостем. Оно дерзко высвечивало пылинки, танцующие над тяжелым столом из мореного дуба, и заставляло блекнуть зеленые абажуры ламп, которые десятилетиями служили символом ночного бдения власти.

Владимир Игоревич Леманский сидел в глубоком кожаном кресле, чувствуя спиной прохладу добротной выделки. На коленях покоилась папка с тисненым гербом, но мысли были далеко. Послезнание — этот дар и проклятие одновременно — рисовало в голове не сухие отчеты, а яркие образы. Он видел, как через несколько лет эти тихие коридоры заполнятся суетой, как изменятся лица и лозунги. Но сегодня, в мае 1954-го, здесь царила тишина переходного периода. Старые боги ушли, новые еще не научились громко говорить, и в этой паузе Владимир чувствовал себя гроссмейстером, знающим партию на тридцать ходов вперед.

Напротив сидел Шепилов — человек острого ума и сложной судьбы, один из тех, кто сейчас определял лицо новой идеологии. Он медленно листал эскизы Алины, и Владимир видел, как смягчается взгляд партийного функционера. На бумаге была не пропаганда, а мечта: уютные интерьеры, мягкий свет, лица людей, которые смотрят не в светлое будущее, а друг другу в глаза.

— Вы предлагаете опасную игру, Владимир Игоревич, — негромко произнес Шепилов, не поднимая глаз от рисунка, на котором был запечатлен эскиз будущей музыкальной студии. — Кино — это законченное произведение. Его можно отсмотреть, поправить, положить на полку, в конце концов. А то, что предлагаете вы… этот «живой поток»… это же стихия. Как прикажете её контролировать?

Владимир слегка наклонился вперед. Значок лауреата на лацкане пиджака тускло блеснул.

— Контроль, Дмитрий Трофимович, бывает разным. Можно держать человека за горло, и тогда он будет молчать или лгать. А можно пригласить его к разговору. Телевидение — это не площадь, это гостевая комната. Если мы будем вещать из каждого дома сухими сводками, люди просто выключат аппарат. Но если мы дадим им искренность, если диктор станет для них добрым соседом, нам не придется их заставлять слушать. Они сами будут ждать нашей встречи.

Шепилов наконец поднял взгляд. В нем читалось любопытство интеллектуала, столкнувшегося с чем-то запредельно новым.

— Вы говорите о доверии. В наши-то времена?

— Именно в наши, — твердо ответил Владимир. — Люди устали от бронзы. Они хотят тепла. Посмотрите на эти цифры.

Леманский выложил на стол листок с графиками — плод ночных бдений с Сазоновым. Количество телевизоров в Москве росло в геометрической прогрессии. Каждое устройство было точкой влияния, потенциальным каналом, по которому можно было транслировать не только новости, но и смыслы.

— Мы создадим сетку вещания, которая будет сопровождать человека весь вечер, — продолжал Владимир, и его голос обрел ту магическую уверенность, которая когда-то заставляла Сталина менять гнев на милость. — Утром — бодрость, вечером — уют. Мы внедрим образовательные программы, которые будут интереснее детективов. Хильда Карловна — наш ведущий оптик — уже готовит концепцию научно-популярного цикла. Мой оператор Степан Кривошеев разрабатывает методы съемки, которые создадут у зрителя иллюзию, будто он находится в центре событий. Мы не просто показываем картинку, мы строим новую реальность.

Шепилов встал и подошел к окну. За окном цвели каштаны, и по тротуарам шли люди — женщины в светлых платьях, мужчины в расстегнутых пиджаках. Город дышал надеждой.

— Ваш авторитет велик, Леманский, — проговорил чиновник, глядя на улицу. — Никита Сергеевич помнит ваш вклад в атомный проект. Он любит смелые идеи. Но помните: телевидение — это оружие. И если оно даст осечку в прямом эфире, виноват будет не оператор и не диктор. Виноваты будете вы.

— Я привык отвечать за свои кадры, — спокойно отозвался Владимир.

В этот момент в кабинет вошла секретарша с подносом. Фарфоровые чашки тонко звякнули. Запах крепкого чая с лимоном и свежего печенья на мгновение сделал обстановку почти домашней. Шепилов жестом пригласил Владимира к столу.

— Хорошо. Мы дадим вам полномочия. Вы получите статус главного консультанта и бюджет на вторую студию Шаболовки. Формируйте команду. Но учтите: первый провал станет последним. Нам нужно не просто вещание, нам нужен триумф, который покажет Западу, что советский человек живет интереснее и богаче.

Владимир принял чашку, чувствуя ее тепло ладонями. Внутри него ликовал стратег. Он получил то, зачем пришел — легальное право строить будущее по своим лекалам. Он знал, что впереди — бессонные ночи, конфликты с ретроградами и технический ад. Но сейчас, попивая чай в тишине кремлевского кабинета, он чувствовал вкус победы.

— Мы не подведем, — произнес он, глядя на Шепилова поверх края чашки. — Мы сделаем так, что через год в Москве будут спорить не о ценах на хлеб, а о том, что сказал диктор в вечернем эфире.

Когда Владимир вышел из здания на Старую площадь, воздух показался ему необыкновенно сладким. Он сел в ожидавший его черный «ЗИМ», откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове уже рождались планы перестройки Шаболовки. Нужно было заказать новые линзы, договориться с Алиной о цветовой гамме студии, найти молодых ребят с горящими глазами.

Машина мягко тронулась, унося его к Покровке. Мимо проплывали фасады домов, за окнами которых скрывались тысячи людей. Они еще не знали, что этот высокий человек в дорогом костюме только что изменил их вечера навсегда. Владимир Леманский возвращался домой, где его ждали уют, любовь и начало самой масштабной постановки в его жизни — жизни, которая теперь транслировалась на всю страну.

* * *

Вечер на Покровке наступал медленно, густея в углах просторных комнат и смягчая очертания антикварной мебели. В мастерской Алины, бывшей когда-то большой гостиной, пахло свежестью льняного масла, терпким скипидаром и