В джунглях Юкатана - Алексей Птица
— Собирается расширяться? — Эванс усмехнулся, выпуская струю дыма. — Это он зря. Я привык получать своё.
Он замолчал, и в тишине номера слышалось только тяжёлое дыхание журналиста и адвоката.
— Вы оба остаётесь здесь, — сказал наконец банкир. — Лесли, вы станете писать статьи о «зверствах» местных землевладельцев, о «тирании» асьендадос, о необходимости навести порядок на Юкатане. Ганадо, вы подготовите новый иск в суд. Я хочу, чтобы земли де ла Барра были арестованы до окончания процесса. Найдёте причину, пусть это будут налоги, долги, что угодно. Деньги не проблема.
— Но, сеньор, — заикнулся было Ганадо, — это может вызвать недовольство у местной элиты⁈
— Пусть вызывает, — перебил Эванс. — У меня теперь есть друзья в Мехико. Генерал Хуан де ла Вега и банкир Карлос Обрегон будут рады помочь. За свою долю, разумеется. Где сейчас идальго?
— В джунглях на войне, — тут же отозвался журналист.
— Понятно, ну, тем хуже для него.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— Завтра я еду в Мериду. Лесли, вы поедете со мной. Ганадо, остаётесь здесь и готовите документы. Через неделю я хочу видеть иск в суде. Всё, свободны.
Они вышли, а Эванс подошёл к окну и взглянул на закатное море. Красное солнце уходило за горизонт, и в его лучах Кампече казался почти красивым. Почти.
— Ну, что же, идальго, посмотрим, надолго ли тебя хватит, — хмыкнул банкир и отвернулся от окна.
* * *
Обитель Санта-Клары пряталась в глубине старой Мериды, за толстыми стенами, выкрашенными в тёплый охряный цвет. Вход в неё представлял собой массивные дубовые двери с коваными петлями и располагался сбоку, как и в большинстве подобных монастырей, обрамлённый невысокой каменной аркой, выщербленной самим временем.
Внутренний дворик, куда попал Ганадо, оказался неожиданно светлым и ухоженным. В центре его журчал небольшой фонтан, окружённый пышными кустами роз, чей сладкий аромат, смешиваясь с запахом ладана и влажного камня, создавал почти осязаемую атмосферу покоя, которая резко контрастировала с хаосом внешнего мира. Вокруг, под сводчатыми аркадами, тянулись кельи и служебные помещения.
Служанка, молодая индианка в скромном сером платье, беззвучно провела его через весь этот оазис тишины в здание самой обители. Провела по длинному, сумрачному коридору с высокими потолками, где воздух казался весь пропитан вековой прохладой. Здесь не чувствовалось той торжественной роскоши, как в главных соборах Мериды, но зато имелась какая-то особая, строгая основательность: стены, сложенные из массивных каменных блоков, глубокие оконные ниши, где прятались густые тени, и полированный каменный пол, на который сквозь высокие, узкие окна падали косые лучи вечернего солнца.
В конце коридора их ждала приёмная комната настоятельницы. Ею оказалась небольшая, скупо обставленная комната с голыми белыми стенами. Всё убранство составляли лишь большой деревянный стол, два стула с высокими спинками да старый, почерневший от времени распятый Христос на стене.
У окна, за столом, стояла настоятельница, почтенная донья Луиза, женщина уже немолодая, лет шестидесяти, но с прямой, как копьё, спиной и властным, тяжёлым взглядом. Она не обернулась на звук шагов, продолжая смотреть куда-то вдаль, в монастырский сад, который виднелся из окна.
Одетая в обычное облачение монахини ордена Святой Клары, она являла собой саму строгость и аскетичность. Грубая шерстяная туника цвета небеленого льна, перехваченная в талии простым кожаным поясом, на груди — распятие из тёмного дерева на верёвочной цепочке. Поверх туники накинут чёрный плащ-каппа, ниспадавший до самого пола тяжёлыми, строгими складками. Голову её покрывал белоснежный апостольник, туго облегавший подбородок и шею, и обрамлявший лицо безупречно белой тканью.
И лишь одна деталь, резко контрастирующая с этой суровой простотой, говорила о её высоком сане: на груди, поверх плаща, на широкой синей ленте висел массивный золотой медальон-пектораль, инкрустированный крупными, тускло мерцающими камнями. Его тяжёлая, холодная роскошь казалась почти языческой и подчёркивала, что перед ним не просто монахиня, а настоятельница, обладающая реальной властью над душами и судьбами.
Педро Ганадо, удивлённый и почтённый одновременно тем, что его пригласили, сейчас сидел перед ней и решал судьбу своей незаконной дочери, которую очень любил и желал спрятать от этого жестокого мира за высокими стенами древней обители. Девочке исполнилось семь лет, и дальше тянуть с решением её судьбы не представлялось возможным.
Настоятельница жестом пригласила его сесть и заговорила первой. Голос её оказался негромким, но очень чётким и чистым, каким говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали с первого раза.
— Итак, сеньор Ганадо, вы хотели бы поместить к нам свою дочь. С какой целью, позвольте узнать?
— Я хотел бы дать ей образование и на время укрыть от жестокого мира, — ответил Ганадо, чувствуя, как под её взглядом его обычная адвокатская самоуверенность куда-то испаряется.
— Что же, это достойное решение настоящего отца. Она ведь вам родная?
— Да, то есть, нет. Не могу лгать перед образом Девы Марии, — Ганадо перекрестился, глядя на распятие в углу. — Это моя родная дочь, но она незаконнорождённая.
— Что же, люди подвластны сиюминутным слабостям, — настоятельница не осудила, не упрекнула, только констатировала факт, — и за грехи отцов всегда расплачиваются дети.
— Прошу вас, донья…
— Не о том вы меня просите, — перебила она, но мягко. — Я принимаю вашу просьбу о девочке. Но у вас, как я слышала, есть и уже довольно взрослая дочь, которую вы родили в законном браке?
Ганадо вздрогнул. Откуда она знает? Впрочем, церковь знает всё.
— Да, есть, — признал он. — Ей исполнилось шестнадцать лет, и я…
— И вы? — настоятельница приподняла бровь, вопросительно глядя на него.
— Тоже хочу решить её судьбу, но с иной целью, — выпалил Ганадо. — Она получила довольно неплохое образование, но я хотел бы на время укрыть её в стенах вашей обители в связи с тяжёлыми обстоятельствами, что могут случиться со мной в последнее время.
— Понимаю вас, — настоятельница кивнула, и золотой медальон на её груди тускло блеснул. — За этими стенами укрывались многие девушки и женщины, спасаясь от различных невзгод и перипетий тяжёлой судьбы родителей, которые, стремясь оградить своё чадо, скрывали его здесь. Кто-то принял монашеский постриг и навсегда оставался в этих стенах, а кто-то покидал их, как только появлялась малейшая возможность. Какую судьбу прочите вы своей законнорождённой дочери?
— Временное укрытие, —
