Петля - Олег Дмитриев
А потом в моей жизни появилась Алина. Резко, как молния или пуля в висок. И мозги, кажется, отказали мгновенно и совершенно так же, как если бы она и впрямь была пулей. Красивая, яркая, громкая, она была полной противоположностью Свете. О том, что её имя напоминало название фильма «Чужие», мне сказал Кирюха. Нехотя, без всякой радости. Он тоже переживал за Светуню. Но было поздно. Я забрал вещи с квартиры и переехал на другую. А когда вернулся за чем-то забытым, Светы в ней уже не было, хоть я и сказал, что оплачена жилплощадь была на полгода вперёд. С тех пор я её не видел. Не искал в соцсетях, когда они появились, не наводил справок у общих знакомых и друзей. Будто запретил себе думать и вспоминать о Свете. Решив, что свой выбор сделал, что выбор этот единственно верный, и что я обязан нести за него ответственность.
Приручив другую. Думая, что это именно я приручил другую, а не наоборот.
Глава 13
Ремонт и перепланировка
А вот проснулся я точно так же, как после того незабвенного «реального» сновидения. Сердце колотило так, будто хотело выйти не только из грудной клетки, но и из дому вообще. И рвануть по прогону вдоль заборов, на запад. Или восток. Или куда угодно. Лишь бы вернуть Свету.
С Алиной мы жили долго и счастливо. Наверное. Долго — точно. Счастливо — было дело. Но как-то фрагментарно теперь это всё вспоминалось. Странно, очень странно. Я помню радость на свадьбе, помню невероятный восторг, когда узнал, что стал отцом. Ту любовь, когда взял в руки конверт с голубой лентой на выписке из роддома. А вот счастливые дни, кажется, мог пересчитать по пальцам. Наверное, поэтому и не считал никогда. Уверяя себя в том, что все так живут. Что всё как у всех, не хуже. Что милые бранятся — только тешатся. И запрещая себе вспоминать о том, что со Светой было не так. С ней каждый день был счастливым, и счастье то было на двоих общим. Как любовь.
Я стеснялся, оказывается, всех этих громких и высоких слов. Не любил показывать эмоций, привычно оставаясь-прячась за равнодушной маской Михи Петли. Которая со временем заменила мне лицо. Я даже в кино ходить перестал потому, что однажды почувствовал, что вот-вот заплачу. И, наверное, испугался того, что не смогу объяснить Петьке, почему его такой сильный и умный папка плачет. Потому что не самый сильный и не самый умный. И не самый смелый. Как все. Не хуже и не лучше.
И только дождавшись того, как сын вырастет, оберегая теперь уже не поймёшь, чью тонкую душевную организацию сильнее — его или свою — я пришёл туда, куда пришёл. В одинокий, пустой, вымороженный до звона дом на окраине заброшенной деревни. В покинутое прошлое. Где когда-то были счастье и любовь, а теперь не было даже вилок. Вот только прошлое с какого-то перепугу начало вдруг меняться. Неясно, как и почему, но совершенно точно наяву и именно со мной. И пусть я по-прежнему не имел представления о том, как это работало, но оно работало совершенно определённо. Значит, поменять можно было не только судьбы Тюри, Спицы, Шкварки и Валенка. Кстати, про Шкварку память почему-то молчала. Обе памяти. Зато про Свету орали дурниной.
Я должен был её найти.
Пока кипел чайник, я гнулся, тянулся, приседал и отжимался. Модные знания от актуальных гуру психологии и личностного роста говорили, что избыток кортизола и адреналина нужно было выжечь, и лучше всего для этого подходили упражнения на пределе сил. Нет, был способ и ещё лучше, но его тут использовать было никак нельзя. Он, так скажем, парным был. А из парного у меня были только ботинки и носки. И память. Которая обеими частями пробовала помочь и подсказать. Но вторая, новая часть, ничего путного предложить не могла. В ней были новые воспоминания, накладывавшиеся поверх на привычные странной голограммой, только по отношению к трём маленьким детсадовцам. И моим родителям. Тем, кого я в том странном сне трогал своими руками. Или красной пластмассовой лопаткой. Обо всех остальных голограмм не было. И вспомнить нарочно что-то из прошлого других не выходило. Я пыхтел и обливался по́том, заканчивая шестой десяток отжиманий, когда память показала мне Спицу, которого я просил уехать из Твери на недельку, пока цыгане не успокоятся. В обеих памятях одинаково. Только в той, второй, в которой он всё же уехал, со мной рядом была Алина. И смотрела она на Жеку как-то странно…
Чайник едва не выкипел. Воды не хватило даже на полную чашку, а заварки я кинул привычно, горсть. И пошёл на колодец, потому что жар, разгоревшийся внутри, но не от физкульт-зарядки, остро хотелось погасить как и чем угодно. Хоть снег пастью с верхушек сугробов хватая на бегу, по-волчьи.
Колодец, на счастье, не промёрз и не обрушился. Вёдер я, а вернее Тюря, вчера купил аж три штуки: одно здоровенное красное, пластиковое, и два обычных, оцинкованных. Они по очереди и слетали в бетонные кольца, дребезжа по стенке. Она уходила вниз под углом, и с самого детства я помнил, как скребло ведро по её кра́ю. Тогда, кажется, я даже мог угадать, кто пошёл по воду, мужчина или женщина. Если баба — то звук был долгим и осторожным, каким-то бережным. Если мужик — ведро улетало в черноту с истошным лязгом, а поднималось быстро, солидно поскрипывая ручкой и шурша сытым бо́ком по серому бетону. Так же было и на этот раз. Только опускал я их медленно, стоя с другой стороны кольца, куда раньше подойти мешала крыша «домиком». Которой давно не было. Видимо, в этих местах крыши срывало не только у людей.
Умылся ледяной водой по пояс на дворе, растеревшись приобретённым вчера полотенцем. Китайская махровая тряпка с ярким рисунком только что не искрила, когда я остервенело тёр ей грудь и плечи. Залил полный чайник. И только после этого сел за стол, понимая, что оттягивать и отвлекаться нарочно можно сколько угодно, но от себя не убежишь всё равно.
Чай настоялся отлично. Такого, пожалуй, и дядь
