Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов
В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь далеким капаньем воды да шорохом песчинок в невидимых песочных часах, которые, казалось, начали отсчитывать время моей жизни.
— У тебя три дня, — произнес генерал. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец. Глухо. Окончательно. — Три дня, чтобы покинуть дворец, Петербург и, желательно, эту часть света.
Я молчал. Язык прилип к гортани. Это было не увольнение. Это была депортация.
— Я напишу тебе подорожную, — продолжал он тем же ровным, бесцветным тоном. — Сядешь на корабль до Любека или куда там ходят ваши немецкие лоханки. Оплачу проезд. И забудешь, что здесь был. Забудешь это место, забудешь Великого Князя, забудешь своё имя. Исчезнешь.
Он наконец перевел взгляд на меня. Там была ледяная, абсолютная пустота. Так смотрят на таракана перед тем, как опустить тапок. Без злобы. С брезгливостью и пониманием необходимости санитарной меры.
— А если не уедешь… — он сделал паузу. Маленькую, театральную, страшную паузу.
Я сглотнул, чувствуя, как по спине, прямо между лопаток, пробежал мерзкий, липкий холодок.
— … случится несчастье.
Слово «несчастье» прозвучало в его устах как приговор трибунала.
— С тобой, — уточнил он мягко, почти заботливо. — Балка гнилая упадёт… Потолки здесь старые, сам знаешь. Или лёд на Неве подломится, полыньи коварны. Печь может взорваться — мало ли что бывает в старом дворце с плохой вентиляцией? Несчастный случай… Это так обыденно.
Он усмехнулся. Одними уголками губ. Усмешкой палача, который знает свою работу.
— И никто, слышишь, инженер? Никто не будет искать виновных. Потому что виновных не будет. Будет только труп безвестного бродяги, которого похоронят за казённый счёт в общей яме. Без креста. Без имени. Просто падаль, которую убрали с дороги.
Угроза была настолько реальной, что я физически ощутил её вкус. Металлический привкус крови и старой меди во рту.
Это не блеф. Это не игра на публику. Ламздорф устал от полумер. Он понял, что административно меня не задавить — за мной Николай. Поэтому он решил проблему радикально. Нет человека — нет проблемы. Сталинский принцип, который изобрели задолго до Иосифа Виссарионовича.
Мое сердце колотилось где-то в горле, набивая бешеный ритм: тум-тум-тум. Адреналин заливал тело обжигающей волной. Мышцы напряглись, готовые к рывку. Бей или беги. Инстинкт вопил: «Беги! Он убьет тебя прямо здесь!».
Но разум, мой холодный, циничный разум айтишника, привыкшего к стрессу дедлайнов, перехватил управление.
Нельзя показывать страх. Страх — это запах, который хищники чуют за версту. Если я дрогну, если начну умолять или, наоборот, истерично угрожать в ответ — он поймет, что я сломался. Что я обычный маленький человек, которого можно раздавить.
Я заставил себя стоять смирно. Выпрямил спину. Сделал лицо каменным, непроницаемым, как ледяная стена нашего форта.
— Я услышал вас, ваше превосходительство, — произнес я. Мой голос прозвучал сухо, без эмоций. Словно я принимал заказ на дрова.
Я не стал спорить. Не стал спрашивать «за что?». Не стал напоминать про закон. С убийцами не дискутируют о юриспруденции.
Я поклонился. Коротко и резко. Это был не поклон слуги. Это был кивок дуэлянта, принимающего вызов, но соблюдающего формальный этикет.
— Спокойной ночи, — добавил я.
Ламздорф ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо него. Я чувствовал его взгляд спиной — тяжелый и давящий, прожигающий сукно кафтана.
Я шел к выходу.
Шаг. Еще шаг.
Ноги предательски дрожали, наливаясь свинцом. Каждая клетка тела кричала: «Беги! Рвани со всех ног! Спрячься!». Воображение рисовало, как он сейчас выхватит пистолет и выстрелит мне в затылок. Или как из бокового коридора выскочат его подручные с удавкой.
Но я считал.
Один. Два. Три.
Бег — это паника. Паника — это потеря контроля. А потеря контроля сейчас равна смерти. Если я побегу, я подтвержу, что я — дичь. А я не дичь. Я игрок. Пусть загнанный в угол, пусть с плохими картами, но игрок.
Четыре. Пять. Шесть.
Я заставлял себя размеренно ставить ноги на грязный пол. Скрип-скрип. Стук подошв эхом отдавался под сводами. Я шел к своей котельной, как на эшафот, понимая, что туториал действительно закончился. Началась игра на выживание. Уровень сложности: «Кошмар».
Три дня.
Семьдесят два часа.
Он дал мне время не из милосердия. Он дал мне время, чтобы страх сожрал меня изнутри. Чтобы я сам собрал вещи и сбежал, поджав хвост.
Я завернул за угол, вышел из зоны видимости генерала и только тогда позволил себе прислониться к холодной стене и шумно выдохнуть. Меня била крупная дрожь.
Три дня.
Глава 11
В мире разработки программного обеспечения дедлайн — это красная черта в календаре. Если ты не успел выпустить релиз, менеджер насупится, клиент поворчит, а команда лишится квартальной премии. Неприятно, но не смертельно. Никто не придет к твоему столу с монтировкой, чтобы физически объяснить тебе концепцию просрочки.
В мире генерала Ламздорфа понятие «проштрафиться со сроками» имело совсем иной, летальный смысл. Он дал мне три дня. Щедрый жест, достойный античного тирана, который наслаждается страхом жертвы.
Я был наивен. Я думал, что у меня есть этот буфер. Я думал, что правила игры соблюдаются, даже если игра идет на выживание. Три дня — это вагон времени. Можно спланировать маршрут, собрать припасы, попрощаться с Николаем, в конце концов.
Реальность внесла свои правки в мой тайм-менеджмент уже через двадцать четыре часа.
Я шёл по техническому переходу западного крыла. Это была изнанка дворцовой роскоши — длинная, пахнущая сырой штукатуркой и мышиным помётом кишка, где вечно шёл какой-то вялотекущий ремонт. Зимний дворец — это организм, который постоянно перестраивал сам себя. Здесь подпирали просевшие своды, там меняли прогнившие лаги. Вечная стройка, пыль и шум молотков. В общем то, как и в XXI веке, когда ты заезжаешь в новостройку — чувство соседа с перфоратором постоянно.
Леса стояли вдоль правой стены, уходя в темноту потолка. Массивные конструкции из почерневшего дерева.
Я шёл быстро, погруженный в свои мысли. В голове крутились схемы. Бежать? Куда? Без паспорта, без денег (мой серебряный рубль давно разменян), с лицом, которое запомнил каждый второй лакей? Это самоубийство. Остаться? Это гарантированная смерть.
Звук я услышал за долю секунды до финала.
Это был не скрип. Скрип
