Петля - Олег Дмитриев
А я наморщил мозг, как говорил Кирюха-покойник.
В момент рукопожатия с Тюрей несколько минут назад случилось несколько вещей. Во-первых, я совершенно точно убедился, что он живой. А во-вторых, говоря романтически, прикосновение к невозможному приоткрыло какую-то тайную дверку в голове, откуда вывалились воспоминания. Мои, но только какие-то странные, фрагментарные. Они касались того и тех, о ком мы говорили с Тохой.
Я, например, знал теперь, что Спица свалил из Твери до того, как его должны были подорвать вместе с BMW. Вернулся в Бежецк и жил здесь, мирно и спокойно, имея какие-то производства и фермы, получая совершенно легальный, чистый доход, платя налоги. И, видимо, нормально вполне себя чувствовал, раз такие рестораны позволял себе содержать пусть и в районном центре, но Тверской области.
Валенок, Николай Валин, а теперь уже и Николай Иванович, поднялся по партийной линии и теперь был каким-то там секретарём аж в Санкт-Петербурге, домой не приезжал, но в помощи старым друзьям не отказывал. Я, оказывается, через него вышел на одного известного артиста театра и кино, которого очень хотел видеть на юбилее один из старых клиентов. Которого, в свою очередь, очень хотели видеть полиция и даже Интерпол, но он был полезен людям из дома с колоннами на набережной Никитина, областного ФСБ, поэтому менты и тем более Интерпол могли искать его до морковкина заговенья. Странно, клиент такой у меня и вправду был. Но только на юбилей три года назад он звал других артистов, это я точно помнил. По крайней мере одной частью памяти. Чёрт, как с доцентом тем выходит — разными местами разное помню…
Подошла Лена, осторожно поставив графинчик и рюмку, покрытую инеем. И серебряный подносик, небольшой, с блюдечками, на которых лежали соления, сало, ржаной хлеб.
— Это… комплимент от шеф-повара и меня, — она сперва сказала, а потом покраснела резко, как у светлокожих тверичанок часто бывает, от подбородка до лба.
— Тысяча благодарностей Вам и шефу, действительно, позабыл, — кивнул я от чистого сердца. Улыбаться пока не стал.
Традиционный допинг неожиданно помог, как-то упорядочив водопад воспоминаний и необъяснимым образом примирив меня с ними. Как это работало, понять я по-прежнему не мог. Но уже и не стремился. А вот что с этим дальше делать и как жить с двумя памятями, не привлекая внимания санитаров — тут вопрос оставался открытым. Распахнутым даже, я бы сказал, настежь. Как и тот, как несколькими ударами красной пластмассовой лопатки во сне удалось наворотить такого. Три живых человека вместо трёх могил на трёх разных кладбищах. А ведь у Тюри и Валенка были дети. Про Спицу память, что одна, что вторая, в плане семейного положения молчали.
Лена и невидимый повелитель кухни продолжали поражать предусмотрительностью и качеством обслуживания населения в лице меня. Телятина была бесподобна. Осетрина с прозрачным кружевом какой-то хитро вырезанной гирлянды из лимона, кажется, целого, вызывала чистый восторг. На их фоне салат смотрелся бедно, конечно. А каков был маринованный чесночок, м-м-м! И всё это вместе немного примирило Петлю с обеими частями архивных образов. Поэтому когда из-за спины раздался голос, которого я не слышал очень давно в одной из частей, и ещё давнее в другой, поднялся и раскрыл объятия спешившему ко мне владельцу заведения.
— Миха, ну ё-моё, мог бы звякнуть по пути, чё ты? У тебя же цифры есть мои, я не менял! — сходу обиделся он.
— Жека, да я случайно в городе, ей-Богу! У меня тачка крякнула в деревне, я типа проведать заглянул. А там, оказывается, дел выше башки: тут подстучать, там подмазать. Ну, всё как на работе, короче, — отшутился я старой хохмой.
В обоих кусках памяти мы со Спицей не конфликтовали. Но если в исходной версии просто расходились бортами, то во второй, в этой, он пару раз даже помогал мне. Будто в благодарность за что-то. И никогда ничего не просил и не брал взамен.
— Да не говори, Петля! Времена идут, а ничего не меняется. Что тогда стучали и мазали, что теперь. И все по-разному, — улыбнулся он. Зубы были хорошие, ровные, вставные явно, но сделанные качественно, дорого. У прошлого Спицы были кривые и мелкие, как у лисы или хорька.
— Верно говоришь, Жень. Ты не за рулём? А то я тут… — я обвёл рукой стол, который соврать не дал и подтвердил, что именно я тут.
— Не, Мих, я в завязке. У меня мала́я дома, зубы режутся, спать не даёт — и то держусь. Ты не обижайся, правда «зашился» в том году. В Питере был у коновала одного, тот сказал: бухать не завяжешь — дочку на выпуской чужой дядя поведёт. Умеют же сказать, люди, мать их, белых халатах, — дёрнул подбородком он.
— Я обижаться давно перестал. С тех пор, как узнал, что на обиженных в самом лучшем случае воду возят. А врачи, те могут, — согласно кивнул я. — Им только волю дай, такого нальют — что ты. Но лучше слушаться. А то мало ли, вдруг угадают.
Мы помолчали. Я вспоминал о том, что родителей мы схоронили с ним в один год примерно. О чём думал мёртвый Жентос Спицын — не догадывался.
— Давай, я мастера пришлю? У меня ж тоже сервис есть, там и слесаря́ путные. Тоха говорил, ты на «буханке» Боряновой назад? Все одним бортом бы и доехали, — предложил он.
— Спасибо, Жека, но там дел начать да кончить, не срывай мастера с работы. Мне, веришь-нет, просто в охотку одному побыть чуток, самому руками поработать, башку освежить малость, — я развёл руками, будто говоря: «видишь, какая дурь, бывает, от нечего делать в голову взбредает?».
— Бывает, — неожиданно серьёзно согласился Спица. — Танька моя говорит, это кризис какой-то. Я не спорю с ней, не откормила ещё, нельзя волноваться-то ей.
Насчёт детей не знаю, но вот цыгане его именем точно друг друга одно время пугали. И этот человек сейчас смотрел на меня с некоторым смущением. Которое, наверное, проще было бы ожидать от крокодила в зоопарке.
— Может, и так. А может, стареем, Жень. Помнишь, как школьный сторож дядя Юра говорил? «Бывало, разинешь хлебало — а годы летять и летять», — невесело ухмыльнулся я. Вспомнив, что в «этой» жизни мы одно время учились в Бежецке, куда Спицыны тоже переехали. И сторож, старый фронтовик,
