Петля (СИ) - Олег Дмитриев
Когда во вьюшку вылетел объятый пламенем листок старой «Правды», датированной 1986 годом, я понял, что тяга за сорок лет никуда не делась, как ни странно. По крайней мере, у печки.
Когда за заслонкой загудело такое забытое, но такое родное и привычное пламя, стало как-то значительно спокойнее. Да, русская печь — не буржуйка, за полчаса не нагреется и дом не нагреет. Но то, что дым не валил внутрь, а обнаруженные в подпечке поленья сорокалетней выдержки прихватились огнём мгновенно, воодушевляло и настраивало на какой-то лихой лад.
Подумалось, например, о том, что можно было бы и загнать эти полешки по цене нескольких кубов за штуку. Ну, если подать грамотно: легенда, дизайн, упаковка. А если собрать целый сет или пакет, то вообще отлично можно было бы заработать. А что? Коньяк, какой-нибудь «Хайн Антик» или «Триумф», или портвешок вроде «Мэйнард-40» для тех, кто уверен, что коньяк клопами пахнет. Газетка вот, кстати, актуальная, хоть и желтоватая. Журнальчик, «Знамя» там или «Новый мир» — и раритетное полено. Чем не набор для того, у кого всё есть, жизнь удалась и не жалко отгрузить каких-то смешных пару сотен тысяч за уникальный подарок и воспоминания, тоже уникальные, свои для каждого? А если всё это ещё и в портфель потёртый упаковать? Да веничек банный сверху? Нет, с веником, пожалуй, перебор. Проклятая профессиональная деформация. Но идея, как Стас говорит, вполне жизнеспособная. Можно будет потом додумать. Если будет кому и когда.
Да, вот тебе и свойства психики. Чуть только снялись первые вопросы с «выжить», как сразу вслед за ними отъехали на задний план и те, что загнали меня сюда. В далёкое, безвозвратно оставленное, но так радушно встретившее прошлое. Пустые светлые прямоугольники обоев смотрели на меня безучастно. На них теперь не было лиц тех, кто мог бы спросить: «Что ж так долго не приезжал-то Мишутка?». Мама так звала, когда маленький был. Или, например: «Поутру на пруд пойдём, карасиков ловить! Долго не играй, с Солнышком спать ложись, Михась!». Так дедушка Стёпа говорил…
Я прислонился спиной к белённому извёсткой боку печи. Который становился теплее с каждой минутой. Словно оживал. Как и я. И думал о том, что почти полвека одиночества и безмолвия ничего не значат. Да, прошлое изменить нельзя. Да, живём мы по-прежнему здесь и сейчас, чего бы там не плели фантасты, экспериментальные физики с математиками и прочие тренера́ про пространства вариантов. Но то, что один-единственный человек одним-единственным шагом может изменить будущее — бесспорно. Пусть в отдельно взятом заброшенном доме на краю непролазного глухого ельника, куда местные и ходить-то опасались, предпочитая ему редкий березнячок или сосняк, хоть они и были подальше. А будущее — оно пока не настало. Но придёт непременно. Ну, если камень в трубе не выпадет ночью и дымоход не перекроет намертво. Вот, опять это слово, тьфу ты, чёрт!
Так, ладно. Если камень упадёт — мне будет уже всё равно. Петьке пропа́сть не даст Стас, он за свои слова отвечает. Потому и говорит вслух ещё меньше, чем я. Значит, как говорили в старом кино, будем жить. И начнём с того, что выспимся на печи, а утром найдём монтировку и сорвём с живых глаз живого теперь до́ма эти проклятые нашлёпки крест-накрест, будто пятаки на покойнике! А потом посмотрим. Резервный телефон, простой и безотказный смартфон, я взял. Там и навигация, и такси вызвать, и пиццу заказать. Сюда, конечно, вряд ли возят, но в Макариху могут, до неё километра два всего. Или в Юркино, дотуда семь, что ли. В Сукромны-то точно должны возить — село большое… было, по крайней мере.
Ладно, это мы всё выясним. Начнём, как обычно, с нуля или небольшого минуса. Хотя, пожалуй, даже большого. Но вот на печке, например, уже вполне себе плюс! Горячее большое сердце старого дома вновь горит. И любит. Да, Лермонтов тоже был прав. Но это всё завтра. И про стройматериалы узнать, и про технику бытовую. До колодца по воду сходить я, конечно, не переломлюсь, но вот с «готовить на печке» могу не справиться. Даже папа умел больше разогревать, чем готовить. А мама такие пирожки пекла… Так, и про продовольствие тоже завтра подумаю. Индивидуальные рационы питания и забытые с юности «бомж-пакеты» с быстрой лапшой и гастритом, конечно, можно и растопленной из снега водой развести-заварить. Но недолго. Талая вода — экстренный вариант. А вот колодец старый, помню, хвалили, со всей окру́ги по воду приезжали и приходили. Он через три дома от того, по левую руку пятого. Где по-прежнему живёт кот Кащей. И кто-то ещё.
К тому времени, как стало настолько тепло, что можно было без проблем расстегнуть «Горку» и даже шапку снять, я подмёл полы, вспомнив, как любил колотить на снегу ажурной круглой «палкой-выбивалкой» вязаные коврики-дорожки. Нашёл старый чайник, оттёр его сперва старой золой со снегом, а потом бумажными полотенцами, которые тоже каким-то неведомым образом взял с собой. Набил снегом туго и вскипятил на печке. Заслуженный ветеран, медный, не то, что довоенный, а, кажется, дореволюционный ещё, слегка травил — капли по одной стекали с шипением по круглому боку и впитывались в то самое бумажное полотенце. Раньше, я читал, ходили по деревням лудильщики, те, кто умел лудить и паять такую вечную посуду. Но уже в моём времени слово «лудить» обозначало в основном неуёмное потребление алкоголя.
Остатки старого чая вылил из термоса, сполоснув его кипятком, и заварил нового. Найдя в сенях какие-то странные невесомые веники сушёных трав. Раньше там всегда висели мята, мелиса, зверобой и багульник от кашля. Поэтому дух в сенях, особенно летом, стоял головокружительный. То, что оставалось, показалось мне больше мятой, чем зверобоем, и я бросил в термос пару-тройку листочков, не подумав о том, какие там окислительно-восстановительные процессы могли пройти в мёртвых растениях за полвека. Просто вспомнив о том, что так мама всегда делала.
Чай настоялся-заварился к тому времени, как в левом окошке будто бы чуть просветлел край неба. Я точно знал, что края неба отсюда было не разглядеть — там стоял высоченный соседский тополь, с которого каждую весну горланили
