Личное дело - Андрей Никонов

— Ты прям страсти мавра рассказываешь, как пить дать, тут не простое бытовое убийство, а с делами Петрова связано, он ведь единственный из бывшего Дальневосточного сектора ИНО остался, оттуда наверняка что-то тянется.

— Тоже согласен. Как думаешь, может, покопать чуток?

— Из Москвы распоряжение пришло, до прибытия их представителя, трупы доставить в наш морг на сохранение и осмотр экспертом Виноградским, что мы, собственно, уже сделали, и даже получили его заключение экспертное, которое ты читал. Квартиру осмотреть, отпечатки снять, и это мы обеспечили, хоть и впустую, важного ничего не нашли. Контору закрыть, документы и всё остальное опечатать без описи, передать с охраной в Хабаровское полпредство, Ляписа не трогать, что бы с ним не случилось, но из виду не упускать и в помещение обратно доступ не давать. Так что да, покопаем, — Богданов улыбнулся, подмигнул приятелю, опять дёрнулся в нервном спазме, — скорее всего, кто-то из коллегии приедет, и всё окончательно прикроет, как и собирались в прошлом году, ну а что останется, нам отдадут. Люди мы не гордые, берём что есть, да и неправильно это, если постоянно друг другу дорогу переходим.

— Ещё одна деталь, — Нейман стукнул карандашом по столу, — некоторых документиков нет в наличии, например, по личному составу. Мелочь, а непонятно. По всему, в конторе тоже порылись, не очень аккуратно, так что кое-какие следы остались. Что пропало, что нет, спросить теперь не у кого, ну кроме Ляписа, которого трогать нельзя, да и он почти ничего наверняка не знает, но из-за этой пропажи то ли двух, то ли пятерых убили, так что взяли что-то важное.

— Так опечатано же, как узнали, что пропало?

— Бумажка отвалилась, — усмехнулся особоуполномоченный, — защёлку заело, дверь распахнулась сама, пришлось проверить, всё ли на месте.

— Узнают, несдобровать нам, — Богданов нахмурился, но вид у него был довольный. — Есть что интересное?

— Может и есть, — задумчиво протянул Нейман, — только всё больше по кинопрокату. Говорю тебе, порылись там, сейф опять же раскрыт, и пустой, так что, если и было что важное, давно в другом месте. Может, на Ляписа надавить? Он бы у меня быстро раскололся.

Глава 5

Глава 05.

Ляпис не собирался становиться секретным агентом, он с детства боялся темноты, высоты и пауков. После окончания Одесского реального училища Святого Павла юноша, носивший совсем другие фамилию, имя и отчество, устроился в экспедиторскую контору Пинкуса Винокура на улице Гоголя, и даже почти женился на дочери хозяина, толстушке Ривке, но потом, съездив по торговым делам в Харьков, увлёкся железной дорогой, бросил ненавистную службу, прихватил немного денег из кассы, и некоторое время двигался по Транссибу от города к городу, пока не осел в Дальнем, который к тому времени перешёл Японии. Здесь он устроился помощником к японцу, выучил японский и китайский, а когда началась война, переехал в Харбин, и вернулся в Одессу только в начале 20-х годов. Секретным сотрудником ОГПУ Ляпис стал в 1923-м, впутавшись в одно нехорошее коммерческое дело, и до прошлого года переходил из одной организации в другую в качестве секретного сотрудника, получая за это небольшую прибавку, пока его не послали сюда, на Дальний Восток, с дурацкой фамилией и хорошим окладом. Несмотря на постоянный риск и секретность, Ляпис был человеком мирным и в людей никогда не стрелял, для этих целей всегда находились другие люди. Однако до сегодняшнего дня он считал, что если попадётся в плен, то скорее умрёт, но не выдаст секреты. Или, что лучше, соврёт так, что ему поверят и отпустят. Действительность оказалась куда мрачнее, хватило нескольких часов даже не пыток, а стула с верёвкой и злобной собаки у ног. Ляписа когда-то уже связывали, в Дайрене, в китайских борделях, но тогда процесс был возбуждающим и приятным, и в глазах проститутки, затягивающей узел, не читалась решимость убить, если понадобится.

Слова вылетали из Ляписа короткими порциями, для очистки совести он убедил себя, что сидящий перед ним мужчина в рабочем полукомбинезоне и грубых ботинках с грязными шнурками — действительно новый начальник опергруппы Иван Модестович Бентыш, и старался говорить то, что тот хотел услышать. Ещё переводчик очень хотел выпить, до беспамятства, но сперва убить собаку, которая мучила его несколько часов, а теперь разлеглась на ковре и грызла мясную кость, пачкая слюнями дорогую вещь.

Первый акт допроса длился минут двадцать, всё это время Ляпис сидел, привязанный к стулу, а новый начальник нависал над ним, положив на плечи огромные ладони. Потом Травин всё-таки развязал переводчика, отправил в уборную привести себя в порядок, и даже разрешил немного попить, но испачканный стул, верёвка и собака никуда не делись, напоминая, что произойдёт, если он, Ляпис, решит юлить. Вид у нового начальника был равнодушный, а глаза недобрые.

Правда, знал Ляпис не так уж много полезного.

Паша приехал сюда в начале января, когда группа только формировалась, ещё через две недели появились Чижов с женой, потом почти сразу Милютин, и к февралю — стенографистка Станиславская, она же Кольцова. Ещё был отдел в кинотеатре «Комсомолец», в котором трудились четыре человека, он занимался кинопрокатом и съёмкой фильмов о стройках Дальнего Востока, и отношения к разведывательной деятельности никакого не имел. В контору в доме напротив прочие работники «Совкино» почти никогда не заходили, наоборот, жена Чижова раз в две недели получала от них отчёты о кинопоказах и расходах на съёмочные группы.

Петров вместе со стенографисткой принимали разных людей в гостинице «Версаль» чаще всего по вторникам и пятницам, после чего Ляпис получал от Петрова фотокопии документов для перевода. Записи встреч доставались Чижову, который их шифровал и через Ляписа и радиостанцию ГПУ отсылал в Москву. Часть переписки шла через обычный телеграф на разные адреса, иногда уходили в «Совкино». Ляпис помнил, что именно за фотокопии приносил ему Петров, это были списки личного состава каких-то штабов, приказы о перемещении подразделений и докладные о состоянии дел на Китайско-Восточной железной дороге. Петров неплохо знал японский язык, и очень плохо — китайский, поэтому Ляпису приходилось переводить в основном с китайского на русский. Но попадались и японские документы, в том числе отсюда, из Владивостокского консульства. Документы